Столетняя война - Жан Фавье

На самом деле англичане стремились лишь к одному: добиться, чтобы церковь дезавуировала Жанну д'Арк, и умертвить последнюю. Это было единственным средством пресечь злые чары той, которая могла быть только ведьмой, поскольку было нежелательно, чтобы она оказалась посланницей Бога. Поражения продолжались. Это значило, что Жанна по-прежнему наводит порчу из заключения, как раньше на полях сражений. То есть речь шла не о мести, а о самозащите. Колдовство Жанны было единственным оправданием поражений, и мы впали бы в серьезный анахронизм, если бы сочли логику подобного типа у средневековых людей сомнительной. Так говорил сам Бедфорд: с тех пор как появилась Жанна, все разладилось. Закованные в железо люди регента боялись ведьмы, даже когда она уже была в их власти.

Недостаточно было ее убить. Еще было нужно, чтобы она оказалась неправа. Поэтому было желательно провести церковный процесс, и обвинение было уже готово: ересь, колдовство, безнравственность. Это было менее рискованно, чем осуществлять мирской суд, который мог бы не признать единственного преступления, которое привело бы Жанну на плаху, — измены. Сослаться на ересь было проще. Что касается нравов Жанны, то надо признать, что они плохо соответствовали, судя по всему ее поведению, канонам того времени.

Пьер Кошон

А ведь университет решил опередить события. Магистры были хранителями ортодоксальной веры. Они были в состоянии судить о позиции Жанны и передать обвиняемую суду инквизиции. 26 мая 1430 г., через три дня после пленения Девы, они заклеймили ее такими словами: «вызывает сильнейшие подозрения во многих преступлениях, попахивающих ересью», 21 ноября они в письме Бедфорду выразили удивление «столь затянувшимся ожиданием».

Многое стало результатом случайного стечения обстоятельств. Поскольку Жанну захватили в Компьене, в диоцезе Бове, по делам веры она была подсудна епископу Бовезийскому. А Пьер Кошон, уже десять лет занимавший должность епископа Бовезийского, вышел из рядов этих самых магистров Сорбонны — сторонников реформ по своим идеалам и бургундцев из-за своего оппортунизма. Иначе говоря, Кошон как раз подходил для данной ситуации. Добавим, что Бове отныне находилось в руках Карла VII и епископ жил в изгнании в Руане, где кафедральный капитул дал ему все необходимые полномочия для того, чтобы он вершил свой суд.

Бедфорд согласился доверить клирикам суд над Жанной, но о том, чтобы ее уступать, речи не было. Будь она виновна или невиновна, ее следовало вернуть англичанам. Если она виновна, ее казнят. Если невиновна — поищут что-нибудь другое…

Впрочем, регент принял свои меры предосторожности. Университету, который хотел проводить процесс в Париже, он категорически отказал. Город был плохо защищен от путча, вполне возможного, и Бедфорд не имел никаких гарантий, что университет не захочет продемонстрировать независимость. Если все произойдет в Руане, а судьей будет Кошон, правительство могло не волноваться.

Не будем слишком поспешно причислять епископа Бовезийского к черным злодеям нашей истории. Кошон не был ни идиотом, ни негодяем. Несомненно, он слишком дорого, на взгляд истории, заплатил за фамилию, которую легко воспринять как клеймо[99]. Но это был человек предубежденный, рассуждать которому чрезвычайно мешал один теологически безупречный силлогизм. Как образованный человек и магистр богословия он может быть неправ, только впав в грех. Если он обманулся и обманул других, то он мятежник против Бога.

В строгий ряд логических цепочек вписывалась и политическая ангажированность Кошона. Этот шестидесятилетний человек уже пережил немало сражений, не уходя далеко от своей первой функции — преподавателя университета, магистра искусств, лиценциата канонического права, доктора богословия; он прошел все ступени превосходной карьеры, став в конце 1403 г. ректором университета, в 1410 г. видамом Реймса, в 1414 г. участником Констанцского собора, в 1420 г. епископом Бовезийским.

Во времена, когда Парижский университет все новыми трактатами и поучениями форсировал церковную реформу в борьбе с правом папы раздавать церковные бенефиции и со злоупотреблениями сборщиков папских налогов, когда в отказе от повиновения Бенедикту XIII он пытался наконец найти средство покончить с Великой схизмой Запада, один человек выступил покровителем авиньонского папы, защитником его светской власти, критиком его противников. Этим человеком был герцог Людовик Орлеанский. Выход из повиновения папе в июле 1398 г. — когда французская церковь исключила папу из своей структуры — был победой парижских магистров, возврат в повиновение Бенедикту XIII в мае 1403 г. был победой Людовика Орлеанского и его сторонников — в том числе богослова Жерсона — в борьбе с большинством магистров, чьим ректором через пять месяцев станет Кошон.

В Париже тех лет быть противником герцога Орлеанского для всех означало быть сторонником герцога Бургундского. Оба герцога вели борьбу за Совет, за казну, за власть. Филипп Храбрый в Совете боролся против приверженцев Бенедикта XIII. Его сын Иоанн Бесстрашный, неудачливый герой крестового похода в Никополь, принял ту же сторону. После убийства Людовика Орлеанского он найдет себе лучших адвокатов в университете. «Апология тираноубийства», которую произнес перед двором магистр богословия Жан Пти. — образец университетской диалектики.

Провинциальные магистры были очень недовольны политической гегемонией парижан. В возврате к повиновению папе определяющую роль сыграли магистры Орлеана и прежде всего Тулузы. Кошон, как и многие другие, рассуждали и выбирали собственную позицию только исходя из отношения к великому кризису христианства, политическому кризису Французского королевства и извечному соперничеству университетов. В сложной реальности такой принцип выглядел одним из самых простых. При таком простом подходе Кошон опять-таки оказался на стороне бургундцев.

Если Иоанн Бесстрашный требовал глубокого реформирования административной системы, поскольку боролся с расточительством Изабеллы Баварской и Людовика Орлеанского, это было тем более на руку магистрам, планирующим будущую реформу церкви. Как было не встать на сторону политических реформаторов, когда в Париже мечтали реформировать институт церкви, а в Констанце сумели это сделать? Как простым клирикам было не поверить, что все дозволено, когда, порассуждав об объединении христиан, в Констанце его реализовали третейским решением отцов собора и несмотря на существование трех пап?

Конечно, реформизм скоро обернулся демагогией, надежды интеллектуалов рухнули в атмосфере бесчинств, которые творили «живодеры» из парижских мясных лавок, а союз с англичанами скомпрометировал чистоту политической линии. Но было поздно — окончательный выбор был сделан. В феврале 1409 г. Пьер Кошон вошел в состав Совета герцога Бургундского. В феврале 1413 г. его включили в комиссию, которой Штаты поручили подготовить реформаторский ордонанс. Мы встретим его и в Королевском совете Бедфорда.

Арманьякский террор — от которого Кошон едва спасся, прежде чем добраться до Констанца, — и убийство их покровителя Иоанна Бесстрашного в сентябре 1419 г. только укрепили магистров, юристов и богословов бургундской партии в глубокой ненависти ко всему, что выступало от имени дофина Карла. С точки зрения Сорбонны или епископского престола в Бове политические перемены в Буржском королевстве — власть Иоланды, Ришмона, ла Тремуя — были лишь рябью на воде. Всему этому буржскому или шпионскому миру было одно название: предатели арманьяки.