В двух шагах от рая - Михаил Евстафьев

…это потому, что ты забыл свой дневник в комнате, Епимахов, ты

всегда говорил, что если дневник с тобой, ничего не случится, дневник

был твоим талисманом, а ты забыл его тем утром под подушкой!..

не устояли перед ее замыслом, и до последнего мгновения, конечно же, надеялись на чудо, пока их надежды не оборвали взрыв и огонь.

…огонь во мне… душа сгорает!.. сгорает, как вертушка с

Епимаховым!.. пшик и ничего не осталось! так же просто, как облитая

бензином мышь…

Все надломилось внутри! Все выпотрошили, вывалили наружу.

И крик души, крик умирающего сердца рвался наружу, истошный крик отчаяния. Так бывало разрывались воплями раненые, и все нутро вытягивалось в струнку, все леденело в тебе. Такие крики не только надолго травмировали не обстрелянных бойцов, но и бывалых солдат пронимали.

Кучевые облака с синими подбрюшинами ветер угнал. Как будто кто-то заменил в театре декорации, и растянул по небу и покрыл весь город серым покрывалом, из которого вскоре заморосил дождь.

…он сгорел в огне… и душа его, очищенная огнем, не томилась в

ожидании…

…как моя…

…а сразу, видать, вошла в рай… если только ему отпустились все

грехи…

…кто знает…

Над ним склонились двое подростков, один из них стягивал с руки Шарагина часы.

– «Сейка». Настоящая! Пьянь, все равно пропьет.

Шарагин напряг кулак, расстегнутый браслет застрял на запястье:

– Не тронь! Не твои.

– А, проснулся алкаш! Ничего, мы тебе добавим наркоза!

Били беспощадно, били ботинками по голове, которую он исхитрился закрыть руками от первых ударов, били в живот и в пах, и предательски со спины, по почкам, по позвоночнику. Он мычал от дикой боли, и слезы смешивались с каплями усиливающегося дождя, перераставшего в затяжной ливень.

Небеса разверзлись.

…небо смилостивилось… небо ближе сделалось… небо простило…

Нет, не было никакого неба! И дождя не было! Не дождь омывал усталое, разбитое, болезненное, страдающее тело его.

…в морге окатили из ведра… труп…

Нет, он еще не умер! Он по-прежнему находился в Афгане, запрокинув голову, раненый, падал на спину, захлебывался кровью.

Только небо изменилось в цвете, сгустилось от боли, и, когда терял он сознание, почудилось, будто плывет в небе самолет, и не разобрать только было, падает ли самолет в штопоре с небес, или устремляется ввысь, выше и выше, дальше, за облака, чтобы упрятаться в хмурых дождевых складках.

…что это было? я искал встречи с Богом? зачем? ждал ответа?

упрека? жалости Всевышнего? разъяснений? подсказки: как быть и

что – дальше? ждал приговора?..

… пережитые обиды и оскорбленья, надрывы душевные, поймет ли?

зачтет ли? канувших в неизвестность, усланных на чужбину солдат,

благословит ли, помянет? вымолить хотя бы прощенья тем, кого не

оглушила смерть, кому вспоминаться будет годами еще по ночам

Афган…

– Господи по-ми-и-луй!

…ведомо ли ему о подлости, несправедливости, о подвигах, об

изменах, предательстве, о дружбе?..

Шарагин сорвался, падал, почти как воздушный гимнаст в цирке, не дотянувший до протянутых цепких рук напарника, – но того хоть подстраховывали – в сетку плюхнулся циркач, красиво отпружинил, поклонился публике, наверх легко взобрался, и снова полет с кручениями, и в этот раз удачный и рукоплещет зал!

Падал же Шарагин в пропасть. И удар был болезненным. И боль раздробила на кусочки, забила сознание густым монотонным и вязким илом, утягивала в черную дыру, сводила с ума, он захлебывался от боли; боль подминала под себя, поглощала; и скоро оторвала его от настоящего, захлопнула окно в прошлое, вырвала, выгнала из него воспоминания; адская, бесконечная боль завладела им навсегда.

…боль – это я, я – это боль… она побеждает, она сильней меня… она

больше меня… она везде… ЭТО НЕ ТЫ ГОВОРИШЬ, ШАРАГИН, ЭТО

ГОВОРЮ Я, БОЛЬ! ТЫ – НИЧТО, ПО СРАВНЕНИЮ СО МНОЙ, Я –

ВСЁ!..