Гость Дракулы - Брэм Стокер

В Париже жизнь кипит и днем, и ночью, поэтому приезжий, входящий в отель на улице Риволи или на Сент-Оноре поздним вечером или выходящий из него рано утром, подходя к Монружу^[87], может догадаться – если он еще этого не сделал – о назначении этих огромных фургонов, похожих на котлы на колесах, которые останавливаются повсюду на его пути.

У каждого города есть свои особенности, являющиеся результатом его нужд, и одна из самых заметных особенностей Парижа – та часть его населения, которая собирает тряпье. Ранним утром – а жизнь в Париже начинается очень рано – можно видеть большие деревянные ящики, стоящие на тротуарах большинства улиц напротив каждого двора и переулка и между домами, как до сих пор в некоторых американских городах, даже в некоторых частях Нью-Йорка. В эти ящики служанки или домовладельцы выбрасывают накопленный за прошедший день мусор. Вокруг собираются, а потом идут дальше, сделав свою работу, к новым рабочим площадкам и «пастбищам», жалкие, голодного вида мужчины и женщины, чьими орудиями труда являются грубый мешок или корзина, висящая через плечо, и небольшие грабли. Они ворошат, перебирают и исследуют мусорные ящики самым тщательным образом, при помощи граблей вытаскивая и складывая в свои корзины все, что находят, с той же легкостью, с какой китаец орудует палочками для еды.

Париж – это город централизации, а «централизация» и «классификация» тесно связаны между собой. В самом начале, когда централизация становится фактом, ей предшествует классификация. Все вещи, которые схожи между собой или аналогичны друг другу, группируются, и в результате возникает единое целое, или центральная точка. Мы наблюдаем явление множества длинных рук с бесчисленными щупальцами, а в центре возвышается гигантская голова с острыми глазами, глядящими во все стороны, ушами, обладающими острым слухом, и жадным ртом, поглощающим все.

Другие города напоминают птиц, зверей и рыб, обладающих нормальным аппетитом и пищеварением, и только Париж являет собой апофеоз осьминога. Продукт централизации, доведенной до абсурда, он по справедливости уподоблен дьявольской рыбе, и это сходство ничуть не более любопытно, чем сходство их пищеварительного аппарата.

Те умные туристы, которые, отдав свою индивидуальность в руки господ Кука или Гейза^[88], «осматривают» Париж за три дня, часто удивляются, как это получилось, что тот обед, который в Лондоне стоил бы шесть шиллингов, можно получить за три франка в кафе Пале-Рояля. Они перестанут удивляться, если подумают о классификации, основанной на теоретической особенности парижской жизни, и выстроят все вокруг того факта, который породил тряпичника.

Париж в 1850 году не был похож на сегодняшний Париж, и те, кто видел Париж Наполеона и барона Османа^[89], вряд ли поймут обстановку в нем сорок пять лет назад.

Тем не менее среди прочих неизменных вещей сохранились районы, куда свозят отходы. Мусор – это мусор в любой стране мира, в любом веке, и кучи мусора любой семьи совершенно одинаковы. Поэтому путешественник, который посещает окрестности Монружа, может без труда перенестись в своем воображении в 1850 год.

В этом году я на долгое время задержался в Париже. Я был сильно влюблен в одну юную леди, которая, хоть и отвечала на мою страсть, настолько подчинялась желаниям своих родителей, что пообещала им не видеться и не переписываться со мной в течение года. Я тоже был вынужден подчиниться этим условиям в смутной надежде добиться одобрения ее родителей. Во время этого испытательного срока я обещал не появляться в стране и не писать моей любимой, пока не истечет год.

Естественно, время для меня тянулось долго. Никто из моих родственников или окружения не мог ничего сообщить мне об Элис, и никто из ее родных, должен с прискорбием заявить, не проявлял щедрости и не присылал мне хоть изредка утешительных вестей о ее здоровье и благополучии. Я провел шесть месяцев, путешествуя по Европе, но так как меня слабо развлекало путешествие, я решил поехать в Париж, где по крайней мере мог бы легко получить вызов из Лондона в том случае, если удача призовет меня туда раньше назначенного срока. Идея, что «надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце»^[90], никогда еще не получала лучшего подтверждения, чем в моем случае. В дополнение к постоянному стремлению видеть лицо любимой меня мучило гнетущее опасение, что, когда придет время, какой-нибудь несчастный случай помешает мне доказать Элис, что я никогда на протяжении этого испытательного срока не предал ее доверия и своей любви. Таким образом, каждое приключение, в которое я пускался, приносило само по себе острое удовольствие, так как было чревато возможными последствиями, более серьезными, чем обычно.

Как все путешественники, я в первый же месяц своего пребывания осмотрел самые интересные достопримечательности города и во второй месяц был склонен искать любых развлечений, какие только возможны. Исследовав известные окраины, я начал понимать, что существует «терра инкогнита», которую обошли вниманием путеводители, лежащая в социальной глуши между этими привлекательными местами. В соответствии с этим я стал систематизировать свои исследования и каждый день продолжал изучение города с того места, где прервал его накануне.

С течением времени мои блуждания привели меня в окрестности Монружа, и я увидел, что здесь находится таинственный, неисследованный край для социальных исследований, страна, изученная так же мало, как и окрестности истоков Белого Нила^[91]. И поэтому я твердо решил, философски выражаясь, изучить тряпичника – его жилище, жизнь и средства к существованию.

Эта работа была неприятной, трудновыполнимой и давала мало надежды на достойное вознаграждение. Тем не менее, несмотря на доводы разума, победило упрямство, и я принялся за новое исследование, вкладывая в него больше энергии, чем в любое из прежних, ведущих к достойной и прибыльной цели.