Разгадай меня - Тахира Мафи

— Да, — говорю я. — Много.

Его улыбка становится какой-то серьезной, словно он что-то обдумывает. На лице не отражается никаких эмоций.

— Когда же у тебя появлялась возможность читать?

— Что ты имеешь в виду?

Он медленно пожимает плечами, глядя куда-то вдаль.

— Странно, что девочка, которая была изолирована от общества почти всю свою сознательную жизнь, имела доступ к литературе. Особенно в наше время.

Я ничего не говорю ему.

Он тоже молчит.

Я делаю несколько вдохов и выдохов, прежде чем решаю ответить.

— Я… я не могла сама выбирать себе книги, — говорю я и сама не понимаю, почему я так нервничаю, произнося все это вслух, почему я должна напоминать себе о том, что не надо говорить шепотом. — Я читала то, что было мне доступно. В школе была небольшая библиотека, в доме у родителей тоже имелись какие-то книги. А потом… — Я колеблюсь перед тем, как продолжить. — Потом я провела пару лет в больницах и психушках и в центре временного содержания несовершеннолетних. — Мое лицо становится пунцовым, словно оно уже привыкло краснеть в нужный момент за мое прошлое, за то, кем я являюсь и кем продолжаю быть.

Но тут все как-то странно.

Я не хочу быть откровенной с Уорнером, но чувствую себя вполне комфортно в беседе с ним. Как будто мы старые знакомые. Как будто мне при этом ровным счетом ничто не угрожает.

Потому что он уже и без того все обо мне знает.

Ему известны все подробности семнадцати лет моей жизни. Он видел все мои медицинские карты, изучил отчеты полицейских обо всех моих правонарушениях. Он в курсе, какие отношения имеются имелись у меня с родителями. И в довершение всего он проштудировал мой дневник.

Нет ничего в моей истории теперь, что я могла бы открыть ему и для него это стало бы сюрпризом. Ни один мой поступок не способен шокировать или напугать его. И я сама не боюсь, что он начнет осуждать меня или попросту захочет убежать куда-нибудь подальше.

И осознание этого больше, чем что-либо еще, буквально сотрясает меня изнутри.

И дарит мне в каком-то смысле чувство облегчения.

— Рядом со мной всегда оказывались книги, — продолжаю я, уже не в силах остановиться и не отрывая взгляда от пола. — В центре содержания несовершеннолетних. Многие были старые и рваные, без обложек, и поэтому я не всегда могла сказать, как называется та или иная книга и кто ее написал. Я читала все, что попадалось мне на глаза. Сказки, детективы, исторические романы, поэтические сборники. Мне это было не так уж и важно. И я снова и снова перечитывала одну и ту же книгу. Книги… они помогли мне не сойти с ума окончательно. — Я замолкаю, испугавшись, что могу наговорить лишнего. Я осознаю, что доверяю Уорнеру, и от этого мне тоже становится жутковато.

Этот-ужасный-ужасный-Уорнер-который-хотел-убить-Адама-и-Кенджи. И сделал меня своей игрушкой.

И мне совсем не нравится, что я должна чувствовать себя в безопасности рядом с ним и свободно разговаривать с ним. Мне жутко сознавать и то, что из всех людей нашелся именно Уорнер, с кем мне можно быть до конца откровенной. Меня не покидает чувство, что я должна оберегать Адама от себя, от того кошмара, который представляет собой вся моя жизнь. Я не хочу пугать его или много рассказывать о себе — я боюсь, что он передумает и поймет, какую ошибку он совершил, полюбив меня и доверившись мне.

А вот от Уорнера мне скрывать нечего.

Я хочу видеть выражение его лица. Я хочу знать, о чем он сейчас думает, сейчас, после того как я полностью раскрылась перед ним, позволила ему заглянуть в свое прошлое. Но я никак не могу заставить себя посмотреть на него. Поэтому я продолжаю сидеть на своем месте, сгорбившись, словно на моих плечах примостилось унижение, а он сам при этом не произносит ни слова, не шевелится и вообще не издает ни единого звука. Мимо пролетают секунды, сбиваясь в рой, и мне нестерпимо хочется перехлопать их все, чтобы они умчались прочь. Мне хочется рассовать их по карманам, чтобы хоть ненадолго остановить время.

Наконец он первый нарушает тишину.

— Я тоже люблю читать, — признается Уорнер.

Я вздрагиваю и поднимаю на него взгляд.

Он по-прежнему сидит, прижавшись спиной к стене, одна рука застыла в волосах. Пальцы перебирают золотистые пряди. Но вот рука падает вниз. Он встречается со мной взглядом. А глаза у него такие зеленые-зеленые.

— Тебе нравится читать? — спрашиваю я.

— Тебя это удивляет?

— Мне казалось, что Оздоровление собиралось уничтожить всю литературу. И еще мне помнится, что чтение противозаконно.

— Так оно и есть, — говорит он, немного заерзав на месте. — Или скоро все будет так. Они уже многое уничтожили, раз на то пошло. — Впервые мне показалось, что он чувствует себя не очень комфортно. — По иронии судьбы, — добавляет он, — я только втянулся в чтение, когда было принято решение уничтожить все. Мне поручили утвердить списки и высказать свое мнение по поводу того, что из книг можно оставить, а от чего необходимо избавиться. Ну и какие вещи можно было бы переработать и использовать в учебной программе в дальнейшем и так далее.

— И ты полагаешь, что это нормально? — спрашиваю я. — Уничтожить то, что осталось как культурное наследие? Уничтожить все то, что было когда-то написано?

Он снова принялся играть моим блокнотом.

— Я бы… я бы сам многое сделал по-другому, — говорит он, — если бы от меня это зависело. — Глубокий вдох. — Но солдат не всегда должен соглашаться с приказом, даже если ему приходится выполнять его.

— И что бы ты сделал по-другому, — спрашиваю я, — если бы от тебя что-то зависело?

Он смеется. Потом вздыхает. Смотрит на меня и улыбается одними глазами.

— Ты задаешь слишком много вопросов.

— Я не могу по-другому, — говорю я. — Ты сейчас кажешься мне каким-то другим. Все, что ты говоришь, удивляет меня.

— Правда? Почему?

— Сама не знаю. Ты просто какой-то… очень спокойный. Ну, не такой безумный, как раньше.

Он смеется своим беззвучным смехом, при этом у него трясется вся верхняя половина туловища, но он не издает ни звука. Потом он заявляет:

— Моя жизнь — это сражения и разрушение. А сейчас я здесь. — Он оглядывается по сторонам. — Вдали от обязанностей и ответственности. Смерть, — продолжает он, упираясь взглядом в стену, — похожа на отпуск. Мне нет необходимости постоянно думать о чем-то. Не нужно вечно что-то делать, с кем-то разговаривать, куда-то спешить. У меня никогда не было так много времени, которое я мог бы просто посвятить сну. — Он улыбается. — Это же самая настоящая роскошь. Думаю, мне понравится быть заложником. — Его последняя фраза обращена скорее к самому себе.

И я снова начинаю изучать его и ничего не могу с собой поделать.