Останкино. Зона проклятых - Артемий Ульянов

В 7.20 утра очередной экстренный выпуск новостей сообщил, что порядку и законности в Останкине ничего не угрожает, кроме злосчастных исчезновений. Поднявшись на верхний этаж гаража, Кирилл походил из угла в угол, оправился в биотуалете и собирался звонить Феде. Но звонок с неизвестного номера опередил его. Сыщик услышал спокойный негромкий голос Малаева.

— Привет, старина. А подъезжай-ка ты минут этак через двадцать к центральному входу Тимирязевской сельхозакадемии, — с чуть лиричной интонацией предложил ему Федя.

— Что случилось? Ты заболел? Копыта слоятся? — театрально-встревоженным голосом ответил Васютин.

— Ты приезжай, — повторился Малаев, не обратив внимания на выпад. Васютин обещал быть.

Растолкал спящего стрингера, сказал, что сам ненадолго уезжает: район открыт, а ключевой человек вышел на связь.

— Имеем путь какать твердо? — спросил спросонья Коля уходящего Кирилла.

Тихую улочку Тимирязевского района заливало по-летнему радушное солнце. Птицы заходились щебетом, словно обсуждали события, произошедшие вчера в соседнем беспокойном Останкине. Редкие ранние прохожие спешили по своим делам. Недалеко от входа в ТСХА стоял мужчина, сильно смахивающий на покойного британского музыканта. Выйдя из машины, Васютин заметил, что Федя держит правую руку за спиной. «Вот и думай теперь, дать ему в хипповскую рожу или не стоит», — ухмыльнувшись, подумал сыщик. Дойдя до Малаева, он решил, что короткая и обидная нецензурная отповедь будет более уместна, и уже открыл было рот…

— Оп-па! — торжественно воскликнул Федя, выбрасывая прямо в лицо Кириллу спрятанную за спиной руку, в которой застенчиво розовел букет роз. — Вас-сюточкин ты мой! Эт тебе, — слегка заикаясь и нараспев, произнес консультант ФСБ.

Опешив, Васютин на секунду потерял дар речи, автоматически взяв букет.

— Ты, Кирюшка, храбрый, у-умный, порядочный и сильный парень. Нас-стоящий русский мужик. Я тебя так… так люблю, прям женился бы… да вот… ориентация не позволяет.

— Ну, ориентацию и сменить недолго, по нынешним-то временам, — разглядывая букет, мрачновато ответил Кирилл.

— Боюсь, эт больно б-будет. Ты ж, Васютин, мачо.

— А ты, Федя, чего такой пьяный-то?

— Потому что я… пил. Сначала водку.

— Ты когда успел-то? Еще пятнадцать минут назад по телефону нормально говорил.

— А… это со мной всегда так. Я п-по телефону не пьянею. Со студенческих лет, чтоб мамка не спалила.

— Ты как считаешь, с тобой о делах говорить-то можно?

— Эт тебе видней. Ну, ты ж г-говоришь… и ничего.

— Ты с экстрасенсами своими так лихо нарезался?

— Да на хера они… вообще сдались, клоуны эти! Две недели по району лазали… зенки свои закроют, руками водят, шарлатаны. Все говно на газонах п-перепробовали, и чего? Говорят, не ди… не диагностируется чуждая энергетика. Я им, тупицам, подарок сделал.

— Подарок? — с интересом спросил Кирилл, который внимательно слушал Федю. Он знал, что пока тот не выговорится, обсуждать с ним что-либо бесполезно.

— Ага! Подарки. Ка-аждой скотине.

— И что подарил?

— Ре-екламу — двигатель торговли. В «МК» до конца года объявления одной строкой. С их мобильными, само собой.

— Объявления? — недоуменно переспросил Васютин.

— Ну да, объявления. Приворожу любимого, к-кодирую по фото, прокляну энурез, заговор на успех. И вот еще… эт-то… обряд на деньги и сниму порчу в д-день обращения. И каждому еще добавочку п-приписал, не пожмотился. Сто!! Сто процентов гарантия! И еще там в скобках… верну деньги. Год, Кирюха! Год выходить буд-дет, эври божий дэй! Пущай практикуются, п-потомственные хренчёвидящие.

— И Надьке объяву подарил?

— А как же! Но ей другую, в «Вашингтон пост». Там текст так-кой длинный… Я самый крутой экстрасенс, вижу только то, что понять не могу, а потому я очень ссу и постоянно плачу. И… и телефон.

— Феденька, а зачем же в «Вашингтон пост»?

— Так она его не читает. А то в «МК» прочтет — обидится. А она баба-то хорошая. Экстрасенс вот из нее дерьмовенький… Зато человек прекрасный. Ну н-не все же, кто называют себя экстрасенсами, должны ими быть, правда?

— Правда, Федя. Поехали-ка… Мне тут надо в одно место заскочить… быстренько.

Малаев прерывисто вздохнул и безропотно пошел за Кириллом, слегка покачиваясь. В машине Васютин понял, что последнюю порцию Федя выпил совсем недавно. И порция эта была весьма внушительная. Малаев продолжал пьянеть, слезно просил порулить, требовал справедливости и зычно пел песню про паромщика, иногда переходя с языка оригинала на путаный английский.

Через десять минут они были во Владыкине, у одного из безликих бетонных домов.

— Главное, чтоб никуда не свалил, — пробормотал Кирилл, набирая номер. — Привет, свиненыш! Дома? — сказал он, когда ему ответили. — Да не, все нормально. Чего? Да кому ты нужен! Вообще забудь, что ты существуешь, и успокойся уже. Из машины ни ногой, а то ударю, — последнюю фразу он буркнул Малаеву, открывая дверь джипа.

— Быдло! — ответил тот. И добавил: — Дари ему цветы после этого.

— Слушай, мне нужна та штука, которую ты мне давал, когда я Бурята искал, — продолжил разговор Васютин по телефону, погрозив Феде кулаком и захлопнув дверцу. — Есть такая? Тогда выходи вниз.

Через пару минут из подъезда вышел заспанный человек неопределенного возраста, в дешевом спортивном костюме. Поздоровавшись с Кириллом, он что-то протянул ему и спросил:

— Много работы?

— Да не, не для того. У меня дружок в машине, пьяный в усрань. А ему надо соображать через пятнадцать минут.

— А, понятно. Этого точно хватит. Кирилл, а он не сердечник?

— Да нет вроде. Слушай, а как ему это дерьмо дать-то?

— Пусть просто выпьет, да и все. В спрайте разведи и дай. Через двадцать минут будет сухой.

— Понял. Спасибо, выручил. Слушай, а в фанте можно развести?

— Да хоть в моче, без разницы, — ответил парень, сухо попрощался и пошел домой.

Через двадцать минут Малаев был зеркально трезв, чему немало удивился.

— Это чего такое было? — заинтересованно спросил он Васютина.

— Это, Федя, незаконный отрезвитель. Эффективно?

— Не то слово, — согласился Федор, прислушиваясь к ощущениям.

— А вот теперь, дружище, я тебя очень внимательно слушаю.

Федя помолчал, растерянно водя глазами, пожал плечами, словно говоря «а что тут скажешь?». И начал:

— С трех часов дня до двенадцати ночи было сто сорок три сигнала. Это мне эфэсбэшники сообщили, по долгу службы. Сам все понимаешь.

— Федя, как человека прошу, давай без этих многозначительных фраз. Я не понимаю, как это возможно, — с трудом сдерживая нервозность, сказал Васютин.