Преисподняя. Адская бездна - Джефф Лонг

Лучи фонарей разлетелись в разные стороны, обшаривая тьму.

— Невозможно.

Людьми овладел страх.

— Принесите камеру и звукозаписывающее оборудование, — сказал Клеменс. — Единственное, что мы можем сделать, — снять их на пленку, сохранив для потомков.

На этот раз никто не противился приказу. Они ушли все вместе, оставив Клеменса одного. Режиссер стал прикидывать угол съемки и сочинять комментарии. «Камера скользит слева направо». «О них, о горсточке счастливцев, сыновей и братьев».[3]

Нет, поправил он себя. Люди приходят в широкоформатный кинотеатр не для того, чтобы слушать Шекспира. Им нужна сенсация, шок, потрясение. Клеменс начал снова.

«Лицо мумии крупным планом. Камера отъезжает, показывая мертвецов. Я выступаю из их шеренги».

«С незапамятных времен человек воевал с тьмой…»

Клеменс двинулся вдоль ряда мумий, выискивая подходящее лицо. Блестящие оскаленные зубы. Выпученные каменные глаза. Чернобородый, решил он. Тот самый, со свисающим с подбородка сердцем.

Он подошел к выбранному мертвецу и втиснулся между двумя телами. От стены веяло прохладой. Исходивший от мумий запах вызывал ассоциации с кожевенной мастерской. И спортзалом. Даже мертвые, они не перестали пахнуть. Кожа и пот. Высушенные, как обертка кукурузного початка.

— Джошуа…

Шепот заставил его вздрогнуть. Неужели голос Хаксли слышен и тут? Или кто-то другой издевается над ним?

Клеменс поспешно отодвинулся от стены, подальше от мумий.

— Кто здесь?

Он направил луч фонаря в туннель, пытаясь найти шутника. Никого.

— Джошуа…

Снова шепот. Клеменс осветил оскаленные лица мумий. Воздух, решил он. Проходит по туннелям, издавая звуки, иногда похожие на свист и вздохи. И всего лишь. Шепот — это просто движение воздуха.

Посреди ночи Клеменс вдруг проснулся. Сел, тряхнул головой и огляделся. Вчера вечером они выбрали для ночного освещения химические патроны оранжевого цвета. Его маленькое племя спало, сбившись в беспорядочную оранжевую кучу — руки и ноги переплетены, голова к голове, дыхания смешались. Бастион из непроизвольных подергиваний и храпа. И оружия.

Стремление сбиться в кучу превратилось в рефлекс. Днем это был отряд храбрецов, мускулистых, хвастливых, готовых сражаться с каждой скалой, каждой рекой, протиснуться в любую расщелину, попадавшуюся на их пути. Ночью же они жались друг к другу, словно потерявшиеся в лесу дети.

— Джошуа…

Звук доносился издалека, тихий, едва слышный, больше похожий на выдох. Клеменс окинул взглядом спящих людей. Это не они. Шепот приходил извне, оттуда, где кончался круг оранжевого света.

И вот снова.

— Джошуа…

Такой тихий, будто звучит у него в голове. Может, это сон? Нет, теперь он точно проснулся.

— Что? — Клеменс старался говорить тихо.

— Джошуа…

Голос зовет его. Там кто-то есть.

Клеменс сосчитал людей и понял, что одного не хватает. Потом вспомнил о Хаксли. Она так и не появилась. Увлеченные мумиями, все о ней забыли.

— Хаксли? — шепотом позвал он.

Одна из женщин пошевелилась. Подняла голову.

— Что случилось?

— Ничего, — ответил Клеменс. — Спи.

Глаза женщины закрылись.

Он сидел еще несколько минут, внимательно прислушиваясь. Но в туннеле вновь стало тихо. Тогда Клеменс лег и попытался заснуть. Бесполезно. С голосом или без него, Хаксли уже не шла из головы. Женщина осталась там и, возможно, заблудилась. Ей страшно. Она ведь просила остаться. Смотрела умоляющим взглядом.

Промучившись полчаса без сна, Клеменс вздохнул и поднялся. В совесть он не верил. Но голос не давал ему покоя. Проклятье! Приведи ее. И тогда можно рассчитывать на ее благодарность.

Клеменс встал и на цыпочках вышел из оранжевого круга. Нет смысла никого будить. Утром он вернется и притащит Хаксли. Еще один бунтарь в его коллекции.

Направляясь к туннелю, Клеменс вдруг представил, что его проглатывает гигантская глотка, и едва не вернулся за обрезом. Но колени у него подгибались и без дополнительного груза. Кроме того, последние шесть тысяч миль они не встречали живых существ крупнее лобстера. «Сатана мертв. Да здравствует… что-нибудь».

Он спускался по туннелю. Грохот водопада усиливался.

Хаксли ждала прямо у входа в туннель. В луче фонаря Клеменса возникло ее лицо с выпученными глазами. Вид у нее был какой-то удивленный.

— Предупреждал же, чтобы не оставалась, — сказал Клеменс.

Она ничего не ответила. Дуется. Наверное, голодная. Непросто будет тащить ее вверх по туннелю.

Но Клеменс все равно был доволен, что вернулся за ней. Этот эпизод он включит в сценарий — рассказ о ночной спасательной экспедиции. Не важно, что спуск занял у него меньше трех часов. Он превратит их в восемь. Часов? Дней. Нужно выжать отсюда все, что только можно. Люди восславят его сострадание. Обозреватели отметят, как он заботился о съемочной группе. Не смог спасти всех — «бедный Куинн», — но пытался. На конкурсах пригодится все.

Хаксли продолжала пристально смотреть на него, не делая попытки подняться по тропе.

— Пошли, — сказал Клеменс, спускаясь к ней.

Она не отрывала от него глаз.

— Может, пойдем, Хакс?

Клеменс остановился. Теперь он увидел кровь на каменном выступе между ног женщины. Ее рот был зашит. Хаксли насадили на сталагмит, словно на кол.

— Господи Иисусе… — пробормотал Клеменс и попятился.

Глаза Хаксли следили за ним. Немыслимо. Она еще жива.

— Джошуа…

Клеменс полоснул лучом фонаря по обступившей его тьме. Тьма расступилась. Затем снова сомкнулась. Стены блестели от испарений водопада. Там была расщелина. И в ней что-то шевельнулось. Клеменс направил туда луч.

На него смотрели блестящие глаза. Лицо. Снова прозвучало его имя, на сей раз громко:

— Джошуа.

Клеменс вздрогнул.

— Что?!

Молчание. У Клеменса мелькнула мысль, что это ожил и освободился его приятель хейдл, замурованный в отложениях кальцита. Но глаза были розовыми. И никаких рогов на голове. Только копна сальных, спутанных волос и борода, не стриженная много лет.

Существо вынырнуло из утробы расщелины.

Послышался скрежет камня о камень. К величайшему изумлению Клеменса, на незнакомце были доспехи из нефрита. Зеленые пластинки позвякивали, словно подвески на люстре.

Из каменной трубы, идущей наверх, донеслись крики. Похоже на щенячий визг. Причем мужские голоса звучали даже пронзительнее женских.