Лесовик - Кингсли Эмис

Но все же он довольно проворно слез со своего табурета.

– Я думаю, вам для такого случая надо одеться по чину, со всеми регалиями.

– Так вы хотите… – Лорд Клифф (догадался я) снова посетил мысли пастора, и его лицо прояснилось. – Что ж, если уж браться за дело, почему не сделать все должным образом, не так ли? Располагайтесь пока. Угощайтесь, вот фрукты. Я мигом.

На столешнице из куска необработанного сланца лежала гроздь бананов, я съел пару штук: будем считать, что сегодня я пообедал. Но я хорошо знаю по опыту, что даже после такой легкой еды нужно что-нибудь выпить. Я подошел к буфету (по всей видимости, это был именно буфет, и, надо сказать, отвратительного вида), который я заметил сразу, как только вошел в комнату. Кроме каких-то палочек, возможно благовоний, но скорее всего сигарет с марихуаной, там стояли джин, вермут, «Кампари», белый портвейн, набор отвратительных напитков, завезенных из восточного Средиземноморья, сифон с содовой водой – и ни одного стакана. Я отверг первоначальную идею сделать себе коктейль, смешав джин и вермут в пепельнице, обнаруженной неподалеку, и отхлебнул джина прямо из бутылки. Теплый джин в неразбавленном виде не назовешь нектаром, но мне удалось-таки протолкнуть его в горло, не так уж сильно поперхнувшись. Я запил его содовой, глотая, в силу необходимости, из носика сифона и в этом проявив мастерство и находчивость, затем проглотил пилюлю. По ходу дела мне пришла в голову мысль, что если Андерхилл сумел сотворить сотню пурпурно-зеленых птиц, он, конечно же, мог сотворить и одну. Не вызывало сомнений, что он воспроизводил кое-что из моих гипнагогических видений, которые посещали меня уже многие годы, – они начались задолго до того, как я переехал в «Лесовик», но в его исполнении видения представляли собой лишь жалкое подобие, подделку «оригинала»; а вот птички (я впервые осознал это) были точной копией той первой «мухи», которую я увидел в ванной, – как это похоже на него: испытать оружие, прежде чем применять его в полную силу. А потом, когда я почти забыл свой страх перед той единственной птичкой, он снова нашел, как подтолкнуть меня к выпивке, пусть и не такой обильной, как прежде.

Время шло. У противоположной стены стоял большой книжный шкаф, набитый книгами, но я оставил их без внимания, зная, что все они только разозлят меня. Я начал было всерьез подумывать о повторном налете на буфет со спиртными напитками, как в комнату вернулся преподобный Том в пасторском облачении, с чемоданчиком, обтянутым чем-то вроде белого вельвета. Похоже, он был теперь в ударе, взбодренный чем-то, имевшим место во время переодевания.

– Ну что, идем? – спросил он у меня, демонстрируя готовность движением и пожиманием плеч. Я выразил свое согласие: идем.

Как это всегда бывает по воскресеньям после трех часов, обеденный зал был пуст. Мы вошли в дом через кухню никем не замеченные, и я сразу же запер дверь, которая вела в прихожую. Пастор довольно деловито поставил чемоданчик на сервировочный стол, достал свои ризы, или как их там называют, плюс кое-какие другие аксессуары, облачился в них и вынул книгу.

– Вам повезло, что у меня нашлась вот эта книжица, – сказал он. – Не так уж часто к тебе обращаются с подобными просьбами, чтобы держать ее под рукой.

– Отлично. Можете начинать, как только у вас будет все готово.

– Ладно, понял. Я по-прежнему считаю, что все это чушь собачья, но тем не менее. О боже, – добавил он, отыскав в книге нужное место.

– Что случилось?

– Для такого дела полагается иметь святую воду.

– Разве у вас нет святой воды?

– Думаете, у меня ее целые запасы? Что бы я с ней делал? Не хранить же мне ее в доме, как портвейн, согласитесь. Одну минутку, здесь объясняется, как ее приготовить. Нам необходимо… Послушайте, ей-богу, неужели вам нужно, чтобы я разыгрывал этот спектакль? Для этого требуется…

– Если сказано про святую воду, давайте святую воду. Не будем топтаться на месте. Что вам нужно?

– А, черт. Ладно. Мне понадобится немного воды и немного соли.

Я принес из кухни полный кувшин и насыпал на тарелку немного соли из солонки на одном из обеденных столов.

– Очевидно, от нас для чего-то требуется вроде как очистить продукт. – Он наставил на соль указательный и средний палец и прочитал: – «Заклинаю тебя Господом нашим, Богом живым и святым, избавься от скверны, порождение земли, – здесь он сделал крестное знамение, – дабы могла ты очиститься от воздействия всех сатанинских сил во имя Адоная, который есть Господин ангелов и человеков…»

Я подошел к окну. Мне пришла в голову мысль еще раз поискать распятие, которое мне так и не удалось найти сегодня на рассвете, но я почти не сомневался, что, исполнив свое предназначение, оно вернулось к тому, кто дал его мне, и вместо этого стал ждать. Через пару минут очень тихий голос заговорил со мной – настолько тихий, что его можно было услышать, лишь стоя в нескольких футах от окна:

– Каковы твои намерения? Ты решил уничтожить меня?

Следя взглядом за пастором, я украдкой кивнул.

– Я укажу тебе путь, как обрести несметные богатства, ты сможешь брать любую из земных женщин себе в любовницы, у тебя будет вся слава, какую сулит война, и та, которую обещает мир, так что, прошу, оставь свои замыслы.

Я покачал головой.

– Я изгоняю все сатанинские чары и само семя зла, – читал пастор. – Я заклинаю их святою Церковью Христовой, пусть скуют их накрепко цепями и швырнут во тьму кромешную, где пребудут они до дня покаяния своего и воскресения, дабы не тревожить им слуг Господа нашего…

Когда тихий голос заговорил вновь, в нем звучал кроме мольбы еще и страх:

– Я стану ничем, ибо мне навсегда отказано в покаянии. Я стану бесполезным прахом до скончания века. Может ли поступать так один человек по отношению к другому? Вам хочется сыграть роль Господа, мистер Оллингтон? Но Господь, по крайней мере, проявил бы сострадание к тому, кто согрешил против него.

Я снова покачал головой. Мне очень хотелось сказать ему, насколько он заблуждается насчет этого последнего пункта.

– Я научу тебя спокойствию духа.

А вот это было уже заманчиво. Я повернулся спиной к пастору и уставился в окно, кусая с яростью губы. Я нарисовал себе картину: всю оставшуюся мне жизнь я не прислушиваюсь, не приглядываюсь к самому себе; не принуждаю себя, а искренне окунаюсь в поэзию, скульптуру, в свою работу, в общение с людьми; я не волочусь за женщинами; я не пью. Затем я подумал о девочке Тайлер, и девочке Дичфилд, и об Эми, и о тех, кто может оказаться следующей жертвой; лишившись лесного чудища, Андерхилл, конечно же, придумает какой-нибудь другой способ делать зло юным и беспомощным. Больше не требовалось аргументов, я ясно понимал – это мой долг, но впоследствии я не раз задавался вопросом: принятое решение продиктовано лишь тем, что посулы Андерхилла были неприемлемы в целом, или, может, все мы не так уж дорожим своей сутью и обещанные радикальные перемены, особенно направленные неоспоримо к лучшему, не обязательно покажутся нам неким самоуничтожением? Я покачал головой.