Все совпадения случайны - Рени Найт

– Вам плохо? – Я поднял голову и увидел того самого собачника, который недавно был здесь. – Это ваши жена и сын?

Я кивнул, рассчитывая, что он еще раз погладит меня по плечу и удалится. Но он задержался.

– А как умер ваш сын? – В вопросе не было никакой назойливости – только участие. Из-за слез и скопившейся во рту слюны мне было тяжело говорить, я с трудом выталкивал слова наружу. Он протянул мне руку и помог подняться.

– Он утонул, – наконец выговорил я.

– Какой ужас, – отозвался он.

Но мне этого мало.

– Он утонул, спасая ребенка. – Я почувствовал, что у него перехватило дыхание.

– Это на редкость мужественный поступок, – сказал он и кивнул, словно осознав, что за человек был Джонатан. – Ну и как? Я хочу сказать: удалось ему спасти ребенка?

– Да.

– Какой же это был смелый молодой человек. – Он положил мне на прощание ладонь на плечо и ушел.

Это правда. Как бы там ни было, что бы он ни совершил – если совершил, – Джонатану хватило смелости броситься на помощь ребенку, этого у него никто не отнимет. В тот день он продемонстрировал настоящее мужество. Он был первый, кто пришел на помощь. Так сказали в полиции. Он бросился в море, не думая об опасности, которой себя подвергает. Если бы он не действовал так быстро, Николаса Равенскрофта отнесло бы в море слишком далеко, так что уже никто бы не смог помочь ему. Я бы на его месте испугался, большинство бы испугались, но он, Джонатан, в тот момент не думал о себе, ему хватило мужества сделать то, что должно. «Это был настоящий храбрец» – так отзывались о нем свидетели в полиции и так говорили о нем нам с Нэнси. «Он пожертвовал собой» – так это с пафосом звучало в переводе с испанского на английский.

Признаю, я никогда не чувствовал за Джонатана той гордости, какой он заслуживал. Мне стыдно сознаваться в этом, но я никогда по-настоящему не верил в его смелость. Что это было – смелость или безрассудство? Я пытаюсь, но не могу вспомнить случая, чтобы за те девятнадцать лет, что Джонатан был рядом с нами, он проявил необычное мужество. Не было этого. Так как же это случилось? И почему он не смог доплыть до берега? Неужели волны были такими сильными?

– Как же так, почему этот испанец справился с волной, а Джонатан нет? – выкрикнул я однажды, и Нэнси дала ответ, на который я и рассчитывал:

– Получилось так, что он заплыл слишком далеко. Совершенно обессилел. Он сделал главное, самое трудное. Испанцу достался только последний круг.

Вернувшись домой, я почувствовал, что меня снова трясет. В помещении было холоднее, чем на улице. Я сел за стол и открыл ящик, в котором держал фотографии. Принялся просматривать их. Мать с сыном на пляже; затем в кафе, она заставляет его проглотить ложку с какой-то едой; они вместе едят мороженое. Выглядит все это совершенно естественно. Она улыбается, он улыбается. Они на отдыхе. На одном из снимков она смотрит прямо в объектив аппарата. Можно подумать, что фотограф сидел за соседним столиком, но я в это больше не верю. Она не догадывалась, что ее снимают, как и Нэнси не подозревала, когда Джонатан запечатлел ее сидящей в саду на кресле-качалке. У него это хорошо получалось. У него был талант фотографа. Его работы несколько напоминали снимки, которые папарацци делали для глянцевых журналов. Снято с близкого, но безопасного расстояния, словно знаменитости – их близкие друзья. Иллюзия интима. Мы подарили сыну самый дорогой, какой только могли себе позволить, широкоформатный фотоаппарат.

Фотографии же, сделанные в гостинице, – другие. Они как раз совершенно лишены естественности. Это постановочные кадры. Теперь я это ясно вижу. И чем больше рассматриваю их, тем страшнее мне становится, к шоку добавляется ужас. Я вижу то, что раньше предпочитал не замечать. Это – страх. Если бы пленку проявлял я, а не Нэнси, увидел бы я то, что увидела она? Или вспомнил бы набор порнографических фотоснимков, которые обнаружил в спальне Джонатана? Или, допустим, сначала бы я проявил пленку, а порнография попалась уже потом. В таком случае мелькнула бы у меня мысль, что между ними может быть связь? Я выбросил журналы, чтобы Нэнси не отвечала за аппетиты своего сына. Но таким образом я обелил и самого себя. Тогда я выбросил их, а потом, когда много лет спустя обнаружил фотографии, ничего не вспомнил. Я видел то, что хотел видеть. А вот Нэнси – не знаю. Не уверен, но она могла увидеть нечто другое. Вопрос в том, уж не это ли другое заставило ее взяться за книгу. Она написала ее для себя и ни для кого другого.

Сочинила ли она всю эту историю для того, чтобы ее сын мог покоиться в мире? Но это ее сын – не мой. Мой сын пребывал совсем в ином, далеко не столь покойном месте. Я возносил молитвы за выздоровление Николаса Равенскрофта и думал, что Нэнси, наверное, посмеялась бы надо мной, но вызвать ее образ у меня не получалось, и я был признателен за повисшую в доме тишину. Я уложил фотографии в конверт.

Я спросил Кэтрин Равенскрофт, отчего она не рассказала все это Нэнси при встрече. Отчего не сказала, что ее изнасиловали. Кэтрин посмотрела на меня с удивлением.

– Я никому этого не говорила, – ответила она. – К тому же мне не хотелось лишний раз ее ранить.

Я стал первым, кому она открылась. Да и то потому, что оказалась вынуждена. Она опять поддалась давлению, опять пошла против собственной воли. Мне кажется, она не лукавила, сказав, что ей очень жаль. Ей было жалко меня, но я не нуждался в ее жалости. Мне надо, чтобы она меня ненавидела. Мне надо, чтобы кто-нибудь ненавидел меня больше, чем я сам себя ненавижу. Я должен сказать ей, что сделал с ее сыном. Что это из-за меня он сейчас пребывает там, где пребывает.

Я набирал ее номер. Я делал это не в первый раз, но раньше я молчал. Она взяла трубку.

– Да?

Вроде бы она за рулем, голос тонул в шуме уличного движения.

– Это я показал фотографии вашему сыну. – Я стал ждать ответа и, не дождавшись продолжил: – Моя жена хотела, чтобы вы страдали так же, как страдала она… – Я рассказал, каким образом поддерживал связь с Николасом. – Я заставил его поверить, что вы влюбились в Джонатана, что жизнь Джонатана была для вас важнее его жизни. – Я слышал ее дыхание на фоне уличного шума, прерывистые вздохи, но она по-прежнему не говорила ни слова. Наверное, сейчас отключится. Но нет, слушала. – Вы бы лучше все рассказали мужу, – сказал я со всей возможной мягкостью.

– Это ты, подлец, сам ему все расскажи, – прошипела она, и слова ее дали мне надежду на то, что в ее сердце нашлось место для ненависти ко мне.