Человек, который видел сквозь лица - Эрик-Эмманюэль Шмитт

– Настоящий апокалипсис!

Из полумрака вестибюля на меня смотрит следователь Пуатрено.

– Сегодня ночью кто-то подпалил десять мусорных контейнеров. Сообщения о заложенных бомбах парализовали работу трех школ. Минеры взорвали два подозрительных свертка, один в торговом центре, второй – на вокзале. Полицейские с ног сбились. Премьер-министр высылает им в помощь военное подкрепление и бригады кинологов. По нашим улицам разъезжают танки.

Этот звенящий, металлический голос разносится по всему подъезду, отдается эхом в лестничной клетке.

Я изучаю ее длинное лицо, со стертыми, почти незаметными чертами, если не считать круглых черных глаз. Часы отзванивают полдень; она поджидала меня в вестибюле дома, где находится редакция «Завтра».

– Где ты был вчера в полночь, Огюстен?

– У друга. Недалеко от горевших вагонеток.

– Испугался?

– Я и сейчас боюсь.

Она хватает меня за руку и тащит к массивной входной двери, выкрашенной под бронзу.

– Пошли, нужно это обсудить.

– Но… меня ждут в редакции через двадцать минут… я…

Остановившись, она мерит меня взглядом:

– Тебя ждут? Вот так новости… Значит, этот мерзкий Пегар уже не может обходиться без тебя?

– Да нет, просто… я должен работать.

– Вот именно, ты должен работать – для меня.

И она вытаскивает меня на улицу. Мы стоим на тротуаре. Конечно, я сегодня уже отработал в редакции четыре долгих часа, выполняя возложенные на меня поручения, и уж, ясное дело, с радостью избавил бы себя от циничного ликования Пегара по поводу того, что на Шарлеруа обрушилась новая беда, но все же протестую, из принципа:

– А почему это я должен работать для вас?

– Потому что я плачу тебе не меньше, чем этот мерзавец Пегар, – беззастенчиво объявляет она и со смехом ведет меня за собой.

Небо лениво роняет на Шарлеруа редкие капли, которые и дождем-то не назовешь, хотя сырости от них не меньше, чем от дождя. Из окон редакции ничего нельзя было разглядеть: казалось, серый, пасмурный день заволок их плотной пеленой; но теперь, выйдя на воздух и окунувшись в эту унылую атмосферу, я вижу мутные потоки в сточных канавах, скользкое шоссе, плачущие крыши, озябшие улицы; даже каменные фасады и те как будто насквозь пропитались влагой.

Неподалеку стоит, укрывшись под деревом, несчастный, многотерпеливый Мешен; с его зонтика ручьями стекает вода.

– Следуйте за нами, Мешен, – командует Пуатрено.

И он покорно трусит сзади.

Мы проходим сотню метров, как вдруг она круто сворачивает, взбегает по трем мокрым ступеням и толкает створку массивной бронзовой двери.

– Надеюсь, ты ничего не имеешь против церквей?

– Э-э-э…

– Часовня – самое уединенное и подходящее место для приватных разговоров. Это даже лучше, чем дом свиданий.

Мешен уныло склоняет голову, Пуатрено хихикает и, не дожидаясь моего ответа, вталкивает меня в темное квадратное помещение напротив кропильницы, позади обшарпанной исповедальни. Два стула с драными соломенными сиденьями стоят по разным углам. Пуатрено сдвигает их вместе.

– Ну вот! Теперь нас может услышать только Господь Бог, но Ему на это плевать. А вы, Мешен, погуляйте пока там, у алтаря, нечего тут…

– Слушаюсь, госпожа следователь.

И он торопливо удаляется в сторону хоров.

Она усаживается, положив ногу на ногу, и пристально смотрит на меня:

– Ну, как продвигается твое следствие?

Я рассказываю ей о своей беседе со Шмиттом. Она слушает внимательно, правда, пару раз зевает, но настораживается, когда я дохожу до айяуаски – амазонского зелья, позволяющего узреть Бога.

– Про эту отраву мне говорили наркуши! – восклицает она. – А еще я о ней слышала от тяжелых депрессушников, так что она не вызывает у меня доверия. И ты готов ее выпить?

– Да, но с кем? Ведь в опыте должны участвовать двое.

Она задумывается.

– Значит, твой напарник должен быть чистым, эфирным созданием, без намека на нарциссизм? Плохо дело: такие на улице не валяются, найти их так же трудно, как клевер-четырехлистник. Ну а если мы все-таки отыщем столь редкую птицу, ты рискнешь совершить это… путешествие?

Я молчу. Даже речи быть не может, чтобы я открыл ей свою тайну: она не должна знать, что в редакции, на кухоньке, в этот момент уже охлаждаются два отвара.

– Огюстен, попробуй, я тебя умоляю! Ты пойми: нам грозит апокалипсис; поверь, я не шучу.

– Апокалипсис?

– Да, так предсказано в священных книгах. Скоро Господь Бог нанесет нам последний удар. Грядет конец света. И он близок, как никогда.

– Что вы такое говорите?!

– «Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть. Но это еще не конец; ибо восстанет народ на народ, и царство на царство, и будут глады, моры и землетрясения по местам». Как ты думаешь, что это я тебе цитирую? Утреннюю газету? Нет, мой милый, я цитирую Бога! Бога, который сказал это две тысячи лет назад…

«Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое.

И тогда соблазнятся многие; и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга».