Ведьма полесская - Виталий Кулик

У всех захватывало дух. Дети, ещё не достигшие отроческого возраста, жались к матерям, у которых у самих от страху округлялись глаза; мужики сидели с застрявшими в бороде или повисшими на губе потухшими самокрутками; молодежь испуганно переглядывалась, ища заранее с кем бы после возвращаться домой. Все теснее жались друг к дружке, и никто не хотел сидеть с краю.

Маленькому Прохору тоже тогда становилось жутко и страшно, но его ещё и распирало чувство гордости за своего деда.

Иногда история старого Чигиря заканчивалась далеко за полночь, но никто из неподвижно сидевших всё это время слушателей, включая и самых младших, ни разу не зевнул, ни разу не клюнул носом. А после все расходились тесными кучками — напуганные, но довольные.

Прохор, как сейчас, помнит момент, когда после одного из таких вечеров, спросил у деда:

— Дед, а откуда ты столько страшилок знаешь? Их тебе кто-то рассказывал?

— Не, внучек, никто не рассказывал. Половину всего выдумал твой дед, — отвечал старик и, видя разочарование внука, с улыбкой трепал его вихрастую макушку.

— Ну а как же с другой половиной? Кто-то ж тебя научил? — никак не унимался мальчик.

С морщинистого лица старика тогда вдруг сошла улыбка. Взяв Прошку за плечи и глядя ему в глаза, дед твёрдо, чтобы это запомнилось надолго, произнёс:

— А другой половине, внучек, научила меня жизнь. И не дай бог познать тебе такой науки на своём пути.

Старик задумчиво вздохнул. Не отрывая серьёзного взгляда от любимого внука и, словно что-то предчувствуя, старый Чигирь добавил:

— Хотя… жизнь, Прошка, — шибко[8]сложная штука, и кто его знает, что нас ждёт впереди. Но… ко всему надобно быть готовым. Всяко ведь может статься…

После этого разговора дед начал часто объяснять, показывать и рассказывать Прохорке много разных и странных слов, действий, вещей. Дело в том, что старый Чигирь славился не только своим умением интересно рассказывать. Во всей округе его знали как умелого знахаря. Люди обращались к нему со всевозможными просьбами, жалобами, хворями и прочими напастями.

Знахарство было обычным и неотъемлемым явлением в жизни сельской глубинки, и без этого не могло обойтись ни одно хозяйство. Зачастую в деревне или на селе проживали несколько знахарей, и, естественно, люди охотнее обращались к тем, у кого чаще получался положительный результат. Этому во многом способствовала и молва, как всегда, преувеличенная и приукрашенная. А это уже напрямую зависит, через какое количество пересказов она пройдёт.

Старый Чигирь в помощи никому не отказывал. Если мог — помогал. Если не мог, то успокаивал и говорил, что Бог обязательно поможет.

Как-то раз после ухода одной посетительницы дед грустно произнёс, глядя ей вслед:

— Жаль… Молода ведь ещё.

— Деда, так ты ж сказал, что всё будет добре! — заметил находившийся рядом Прохорка.

— Сказал, сказал… — задумчиво произнёс дед и тут же грустно добавил: — Отойдёт она вскоре… Не поможет ей уже ничто. Но всё равно… без надежды человеку нельзя. Худо, брат, без надежды-то жить… особливо, когда эта жизнь сама же тебя за горло и давит…

Прошка хотя и был тогда совсем ещё мальчишкой, но уже точно знал, что дед его связан с какими-то неведомыми силами. А таких людей называли колдунами. И слово это очень нравилось мальчику.

— Деда, а почему тебя называют знахарем, а не колдуном? — спросил однажды он деда.

Дед удивлённо взглянул на внука и, чуть поразмыслив, ответил:

— Запомни, внучек, что знахари, в отличие от колдунов, в основном помогают людям. Ну а колдуны большей частью норовят зло сотворить. Хотя, конечно, и они могут помочь человеку… но, видать, душа у них не лежит к этому. Теперь тебе понятно, почему твоего деда кличут знахарем?

— Угу.

— Ну, вот и ладно.

После того разговора для Прохорки уже слово «знахарь» звучало более красиво и значимо.

И так уж получилось, что именно Прохору дед многое передал из своего умения и знания. Проницательный взор деда именно Прохора выделил из множества внуков за его тягу к познаниям, за его крепнущую силу воли и духа. И главное за то, что старый Чигирь видел в Прошке искру божью, которой обладал и сам.

Однажды в осеннюю пору дед внезапно занемог. Несколько дней он тихо лежал на полатях в глубоком полузабытье. Все домочадцы уже догадывались, что дед — не жилец. И, как будто делая обыденную работу, взрослые с грустью, но деловито готовили холстины, тесовые плахи для гроба и другие необходимые вещи для похорон.

Прохорка подолгу сидел возле любимого деда. Ему было очень жалко его, было непривычно и дико видеть всегда бодрого деда угасающим и безмолвным. Мальчишка по-настоящему боялся остаться без такого заботливого опекуна.

Однажды дед Чигирь пришёл в себя; сознание старика прояснилось, и он слабеющей рукой протянул Прошке свой необыкновенный нательный крестик.

— Возьми… Не расставайся… с ним. Он будет оберегать…

Совсем ослабшая рука упала, и еле слышный голос деда замолк навсегда. У Прошки на ладони остался странный крестик деда Чигиря, которым старик очень дорожил и о котором никогда ничего не рассказывал.

Как-то раз, недели через две после похорон деда, Гришак заметил у Прошки крестик. Он долго держал его на ладони, предавшись, судя по всему, каким-то давним воспоминаниям. А затем, уединившись с Прошкой, он и приоткрыл тайну необычного крестика.

— Твой покойный дед, Прошка, лишь однажды разоткровенничался об этом крестике, — тихо говорил Гришак. — Это было давно, тебя тогда и в помине не было. Да где там в помине! Я сам тогда ещё только портками зад прикрыл. Ну, взрослеть, значит, начал. Вот тогда-то в ночном он и поведал мне историю об этом крестике…

Давно это было… Хранцуз тогда на Москву пёр, поспешал безмерно. К нам-то сюда в глухомань да болота они, можно сказать, и не заявлялись. Не до нас им было. Ну, а кали их назад погнали, вот тут-то и полешукам пришлось поволноваться да вилы с топорами в руках подержать. Оголодали сильно хранцузы, забирались в самые дальние и глухие хутора, выискивая, чем бы похарчеваться. А кто ж просто так хлеб свой отдаст? Да ещё и чужеземному супостату! Вот и случались иногда стычки с отрядами хранцузов, отбиравших у мужика всё, что на глаза попадалось: зерно, скотину, муку, теплую одежду — ничего не оставляли. И выхода иного как биться насмерть ни у кого не оставалось. Или с голоду подыхать, или в схватке голову сложить — всё один конец! Ну так если уж и суждено голову сложить, так не грех за собой и одного-двух ворогов прихватить. Отчаянно отбивали мужики своё добро. Хотя, по правде сказать, и на тот раз наши места большей частью бог миловал. Как-то стороной такая напасть прошла, но деду твоему всё же пришлось раз свидеться с чужеземцами…

Зимой дело было. Дед твой в ту пору нечасто в лесу бывал, потому как холода стояли крепкие. Но однажды его вдруг словно на верёвке потянуло в лес. Ну… глянуть всё ж надобно как там, да что там в его обходах творится. Вот он и наткнулся в тот день на израненного и обессиленного человека… вернее, на троих. Только двое кончились уже: холод и голод взяли свою дань. Ну а третий живой ещё был. Шибко отощавшим и измождённым оказался незнакомец, уж и говорить не мог. И чего их нелёгкая занесла аж в наши края — одному богу вестимо! Наверное, от погони уходили… тут уж надо переть, не разбирая пути. Вот и сбились в горячке с него…