Имперский маг - Оксана Ветловская

Валленштайн торжественно поднялся, неверной рукой пригладил волнистые рыжевато-пшеничные волосы и с пафосом воскликнул:

— Господа! Господа! Какого чёрта у нас тут только пойло лягушатников? Будем патриотами, господа! Эй, вы там, герр обер! Шнапсу!

Штернберг, развалившись на стуле, цедил «Мартель» и презрительно улыбался. Он был до отвращения трезв. Лишь жар в ушах и горячий треугольный румянец на скулах свидетельствовали, что в этот вечер он пил отнюдь не воду. Он думал о том, что ещё ни разу в жизни не напивался не то что до опьянения — до малейшего признака слабости в ногах. Он пил и ждал каких-нибудь характерных симптомов, в которых наконец потонет осточертевший механизм рассудка. Но рассудок, напротив, будто промыло алкоголем, и всё вокруг воспринималось с режущей сознание отчётливостью. Каждая мысль, и своя, и чужая, была острой, словно бритва, и яркой, словно магниевая вспышка.

Сосед слева, эсэсовец из управления по вопросам арийского бракосочетания, недавно растроганно принявший извинения Штернберга, поворотился к нему и проницательно заметил:

— Скучаете?

— Именно так. Вы тоже.

— Да, — с вызовом ответил чиновник брачного управления, — чертовски скучаю, милостивый государь. По долгу службы я вынужден ежедневно просматривать десятки фотографий таких вот половозрелых самочек в купальных костюмах и их женихов в плавках, решая, законно ли будет дать им разрешение на скрещивание, и знали бы вы, в каком месте у меня всё это уже сидит. Я теперь не способен польститься даже на Марлен Дитрих.

— О, я вас очень хорошо понимаю.

— Понимаете? Правда? — обрадовался заведующий вопросами законных сношений. — А вот другие не понимают, завидуют, недоумки. Думают, так оно интересно — вымерять этим чёртовым куклам ширину бёдер. Знали бы они, какая это зверская скука.

— Скука везде, уверяю вас. Теперь-то я это точно знаю… Послушайте, этот французский морс, иссуши его Первосолнце, на меня совсем не действует. Как там называется та ядрёная смесь, когда в чешское пиво доливают русскую водку?

— Вы что, хотите, чтобы вас отсюда вынесли? — изумился чиновник.

— Хочу, — решительно ответил Штернберг.

— Пить русскую водку не патриотично, — заметил Валленштайн.

— Наплевать, я сейчас предпочитаю быть не патриотом, а пьяной в хлам свиньёй. Эй, официант!

— Стой, погоди, а как же твоё мужское посвящение?

— Да ну его к дьяволу. Эти твои валькирии, Макс, напоминают цветные плакаты с уроков расоведения. Такая же скучища. Помнится, в гимназии мы подрисовывали на них усы углём, чтоб повеселее было.

— Ну а какие женщины тебя привлекают?.. Не хочешь говорить? Тогда, позволь, я угадаю. Тут следует исходить из принципа контраста. Ты высок — поэтому, вероятнее всего, тебе нравятся миниатюрные. Ты блондин — следовательно, предпочтёшь брюнетку или шатенку. Кудрявую. Обычно худым симпатичны пышечки, но здесь требуется внести поправку на то, что ты у нас натура утончённая, значит, тебе подавай изящненькую, большеглазую нимфочку с лицом испуганного подростка. Ну как — я угадал?

— Темноволосая, кудрявая — да у тебя какая-то еврейка получилась.

— Почему обязательно еврейка? — вмешался брачный чиновник. — Вестический тип. Не оптимальный, но вполне расово полноценный.

— Погоди ты со своим денатуратом, — умолял Валленштайн, — успеешь ещё. Я ведь знаю, к кому тебя стоит отвести. Самое то, клянусь, тебе понравится.

Тем временем невозмутимый кельнер доставил три необъятных кружки с обильно пенящимся пивом и запотевшую прозрачную бутылку. В мгновение ока он разлил водку по рюмкам.

— Герр обер, боюсь, вы нас неправильно поняли, — Валленштайн придержал официанта за локоть, — пиво с водкой требовалось ему одному, — он указал на Штернберга, — лично я не самоубийца. Я ещё надеюсь уйти отсюда на своих двоих.

— Нет, всё верно, — возразил Штернберг. — Полагаю, трёх мне будет довольно.

Чиновник из расового управления поглядел на него с жалостью.

— Бог мой, давайте я вам лучше старого доброго рейнского налью. Не пейте вы эту пакостищу. От неё ж конечности отнимаются, а наутро спасёт только гильотина.

— Вот и чудно. — Штернберг поправил очки и с хмурой сосредоточенностью приступающего к важному опыту лаборанта взял рюмку двумя пальцами и погрузил в кружку. Пивная пена полилась черезкрай.

— Эстетика, — прокомментировал Валленштайн.

Штернберг одним махом опрокинул в себя огромную кружку — рюмка льдисто лязгнула о зубы. Брачный чиновник смотрел на него со священным ужасом.

— Англичане называют таких перфекционистами, — гордо пояснил впечатлённому расоведу Валленштайн. — Если уж он возьмётся что-то делать, остальным останется только отдыхать.

Пару минут Штернберг прислушивался к ощущениям, разочарованно пожал плечами и потянулся за второй кружкой.

— Не стоит, — остановил его расолог. — Время-то ещё не вышло. Скоро вы и так будете трупом.

— Вот и прекрасно. Я хочу быть дважды трупом.

На содержимое второй кружки внутри катастрофически недоставало места. Штернберг принялся отхлёбывать пиво маленькими глотками и безукоризненно твёрдой, как у хирурга, рукой доливать после каждого глотка в кружку водку.

— Высший пилотаж, — одобрил Валленштайн. — Где ты всего этого брался? В своём университете?

— Макс, назови хотя бы одну вещь, о которой я не имел бы ни малейшего понятия, и я почувствую себя самым счастливым человеком в этом вонючем мире, — мрачно сказал Штернберг, поглощая свою адскую смесь.

Водка быстро кончилась, и в дело пошёл коньяк. Специалист по истинным арийцам смотрел на Штернберга умилённо, с нежностью и обожанием.

— Чёрт возьми, я вам всё-таки выдам разрешение на супружество, — заявил он, чуть не плача от восхищения. — Особым постановлением. Хрен с ним, с браком. Такие люди нам нужны.

— К счастью, ваши бесценные услуги мне покуда не требуются…

— Слышь, Альрих, вставай, пока ты ещё можешь ходить, — подтолкнул его Валленштайн. — Ты уже достаточно нагрузился, чтобы избавиться от всех комплексов. Ты должен ощутить потребность стать мужчиной.

От неимоверного количества выпитого Штернберг ощутил-таки одну острую потребность, но вовсе не ту, на которую рассчитывал Валленштайн. Он встал из-за стола, отметив какую-то новую, особую, но уж слишком слабо выраженную лёгкость и плавность своих движений, а также то, что ментальный мир под воздействием алкоголя так плотно вошёл в мир грубо-материальный, что теперь едва можно было отличить мельтешение человеческих мыслей от мерцания ламп в сигаретном дыму, и над столом, подобно тусклым радужным отражениям в мыльном пузыре, за доли мгновения проносились сотни видений вдрызг пьяных людей, и каждый здесь видел своё, и только Штернберг — чужое.

Валленштайн схватил его за руку.