Цвет убегающей собаки - Ричард Гуинн

Уже светало, когда я ушел от Игбара с Шоном и отправился домой. С моря порывами задувал ветер. Вчера было жарко, но прохлады он не приносил. Теплый воздух колебал тени, отбрасываемые тусклыми — а других в этой части города и не бывает — фонарями. Народу на улице почти не было. Марихуана, которой я накурился, вкупе с изложением собственной истории так, будто она не со мной, а с кем-то другим случилась, сделали мое возвращение домой одновременно волнующим и отстраненным. На узких полутемных улицах все звуки отдавались особенно резко, все тени напоминали распластавшиеся на земле загадочные ночные существа. Я вспомнил приглушенные голоса, звучавшие в переулке несколько часов назад, и слова хозяина бара Сантьяго: «Но одно мне известно».

При виде случайных прохожих у меня рефлекторно напряглись мышцы на шее и плечах. Все больше и больше овладевала мною навязчивая мысль, будто это не люди, а призраки, которых ведут на поводке невидимые руки живых, и я тоже только призрак.

Я поднялся к себе в квартиру, благодаря судьбу за то, что на сей раз под дверью не оказалось таинственных посланий. Включил автоответчик — послышался голос Евгении. Она собиралась зайти сегодня со Сьюзи-Провидицей и просила перезвонить, если меня не будет дома. Пусть приходят, подумал я. Пусть все приходят, у меня есть что рассказать.

Я вышел на свежий воздух и постоял на веранде, перегибаясь через перила так, чтобы видеть участок дороги прямо подо мной. От булыжной мостовой слабо отражался свет уличного фонаря. Где-то невдалеке готова была начаться кошачья битва. Ей предшествовало угрожающее шипение, затем пронзительный визг, распространяющийся зловещими волнами по всей крыше. Здесь, наверху, теплый ветерок дул приятнее, шевеля воротник рубахи, трепля волосы. Я разделся до шорт и лег в гамак.

Что было такого особенного в моей нависающей над городом сторожевой башне с ее розовой плиткой, что она делала меня неуязвимым перед лицом того, что происходило внизу? Уже два года как я живу здесь, и меня словно не касаются события текущей жизни и их последствия. После того как я перебрался сюда из Марагала, где мои сексуальные потребности добросовестно удовлетворяла Финна, постельная жизнь превратилась в серию одноразовых посещений случайных подружек. Я превратился в наблюдателя городской жизни, циника-завсегдатая ночных баров и клубов. Фланер поневоле. В тот майский день, не в силах заставить себя действовать, я просто наблюдал за тем, как залезают в карман прохожему. Я клял себя за бездействие и все равно не мог пальцем пошевелить. А потом обстоятельства переменились. Веранда моя оставалась той же самой, и вид с нее был прежним. Но, хотя границы знакомого мне мира не сдвинулись ни на йоту, все чувства мои резко обострились.

Я лежал в гамаке, курил, стараясь не уснуть. Дождавшись, пока появятся и начнут разгружаться у рынка первые фургоны со всяческой снедью, я тяжело поднялся и пошел в спальню. Едва натянув на голову простыню, я провалился в глубокий сон.

В полдень в дверь забарабанили, и в квартиру ввалились Зофф с Хоггом. Выглядели они трезвыми и отдохнувшими, но притащили с собой немереное количество текилы и холодного пива и потребовали продолжения вчерашнего загула. Вскоре появились Евгения и Сьюзи, и мы впятером перешли на веранду. Евгения пила чай, настоянный на травах, остальные начали, в качестве аперитива, с текилы и кокаина. Пока я кратко пересказывал Евгении и Сьюзи случившуюся со мной историю, Шон с Игбаром спорили, стоит ли завести музыку, да погромче. Но дамы наложили вето на это предложение.

За то время, что мы не виделись, Шон явно обдумывал услышанное от меня накануне.

— Не хотелось бы предварять суждение дам, но Лукас, или, скажем, тот Лукас, которого Лукас описывает в своей истории, проявляет, после своего предполагаемого похищения, непонятное равнодушие к судьбе Нурии. Подумать только, говорил я себе, человек умирает от любви, а его силой разлучают с возлюбленной. В пасторальной обстановке он толкует с дурным человеком — доктором Поннефом о реинкарнации, обсуждает философские проблемы трансценденции, а в это самое время, о чем ему должно быть известно, любимая мучается в руках у мутантов.

— Мутантов? — изумленно переспросила Евгения.

— У дикарей на службе Поннефа. У них обязательно есть какой-нибудь физический порок. То ли глаза не хватает, то ли носа, то ли ноги. В общем, те еще ребята — обитатели дома ужасов имени мсье Поннефа.

— Вам не кажется, что подобные утверждения на корню подрубают весь рассказ, притом в самом его начале? — вмешался Игбар. — К тому же Лукас ни слова не говорил об одноногих. Верно, Лукас?

— Верно, никаких одноногих не было.

— Ну, стало быть, я не ошибся. Впрочем, имея в виду необычность происходящего, такая гипербола объяснима.

— Может, нам позволите судить об этом? — осведомилась Сьюзи-Провидица.

— Конечно-конечно, — поклонился Игбар.

— Это было бы справедливо, — согласился Шон. — Я просто постарался привнести долю здорового скепсиса.

Мы отыскали на веранде клочок пространства в тени и устроились кто в гамаке (Игбар), кто на подушках (остальные). После чего я продолжил рассказ с того места, на котором остановился накануне.

В тот же самый день, хотя и не сразу по возвращении, как можно было ожидать со слов Поннефа, Лукас наконец встретился с Нурией. Он лежал на траве рядом с амбаром, когда она появилась, одетая в точности, как одевались в 1990-е годы юные жительницы Барселоны, — джинсы и светлая хлопчатобумажная куртка.