Проклятая звезда - Джессика Спотсвуд

На следующий день мы с Алисой и Мэй отправляемся раздавать продукты беднякам. Во всех семьях, которые мы навещаем, прочно поселилось недовольство. Матери выглядят издерганными и обеспокоенными. Роптать в открытую они не смеют, лишь рассуждают вслух, сколько их семьи протянут на супах из этих овощей. Девушки, которые еще на прошлой неделе работали продавщицами, зыркают на нас и, еле сдерживаясь, отложив свое шитье, выбегают вон.

Понимая, что в конце недели некоторые из этих людей лягут спать голодными, я ощущаю укол вины. При всех моих тревогах на их месте мне никогда не быть. Что еще мы можем сделать, чтобы помочь им? Станет ли их семьям легче, если мы ввяжемся в войну с Братьями?

Если дома мужчины, то они не молчат. Отцы жалуются на тяжкую долю, возмущаются брешью, которую пробили в семейном бюджете новые вердикты Братьев; убеленные сединами деды отпускают шуточки насчет того, что им придется вернуться на работу. Не раз и не два при нашем появлении люди засовывают за диванные подушки газету, и я знаю, что это — вовсе не рупор Братьев «Нью-Лондонский Страж». С одной стороны, я боюсь за этих людей, но с другой — их недовольство внушает мне надежды на перемены. Быть может, они наконец-то увидели жестокость Братьев.

— Благодаря десятине, которую мы платим, в казне предостаточно денег! — Мистер Брук обычно весел, несмотря на сломанную ногу, из-за которой он не может ходить на работу на завод, — но только не сегодня. Он сидит в крепком синем кресле, больная нога вытянута на оттоманку, за спиной в углу стоят деревянные костыли. Его семья занимает половину дома из бурого песчаника на задворках торгового района.

— Заметьте, я не считаю, что девушки должны носиться по городу или работать в неподобающих местах. Моя Молли работала в цветочной лавке сразу за углом, знаете ли. А то, что она немножко льстила мужчинам, которые своим женам цветы выбирали, так это ж чтоб торговля лучше шла, разве нет? Так она и продавала больше любой другой девчонки.

— Папа, хватит! — вступает Молли, пригожая девушка с испуганными васильковыми глазами. — Хочешь, что ли, чтоб меня арестовали?

— Мы никому не скажем, — обещаю я, и она снова принимается стучать вязальными спицами.

Мистер Брук хмурится.

— Я ничего такого не имел в виду. Молли — хорошая девушка.

— Конечно, хорошая, — улыбается Мэй.

Алиса, как всегда, только фыркает.

Говорят люди и о пропавших девушках — о девушках, в которых Братья заподозрили прорицательницу. Сестры Чен шепчутся о кузине их подружки, которой приснился странный сон. Соседи начали об этом судачить, явились Братья, увели девушку и велели семье забыть, что у них была дочь и сестра. Как будто это вообще возможно!

Получается, что арестовано уже десять девушек.

Весь день мы будто ходим по лезвию ножа, балансируя на тонкой грани между сочувствием нашим подопечным и критикой Братства. Завершив, наконец, последний визит и забравшись в карету, я поворачиваюсь к Мэй:

— Как ты думаешь, так повсюду?

Мэй кивает.

— Мой брат говорит, люди толкуют о демонстрации протеста.

— Такого ведь раньше никогда не было, да? — Прожив всю жизнь в провинциальном Чатэме, я не могу быть полностью в этом уверена.

— С тех пор как Дочери Персефоны были у власти — никогда, — говорит Мэй. — И нам всем прекрасно известно, что тогда произошло.

Неподалеку от монастыря карета вдруг с толчком останавливается, и Мэй съезжает с сиденья на пол. Наверно, Роберту пришлось резко затормозить, чтоб не наехать на кого-нибудь, думаю я и жалею лошадей, рты которых, скорее всего, пострадали от уздечек, но тут…

— Смотрите! — Алиса дрожащим пальцем показывает в окно.

Ушица полна черных карет с золотой эмблемой Братства. Сердце подпрыгивает у меня в груди. Я насчитала шесть карет — значит, Братьев минимум человек двадцать. Раз их так много, значит, стряслась беда.