Пропавшие девочки - Лорен Оливер

Затем он целует меня. И в эту секунду я понимаю, что все мои усилия забыть о нем, отрицать, притворяться, что мне плевать на него, все минуты, часы и дни, проведенные в попытках стереть воспоминания о нас кусочек за кусочком, были целиком и полностью бессмысленны. В ту секунду, когда его губы касаются моих, сначала смущенно, как будто он не уверен, что я тоже этого хочу, в ту секунду, когда его пальцы погружаются в мои волосы, я понимаю, что притворяться нет смысла. И никогда не было.

Я люблю Паркера. Я всегда его любила.

Прошли месяцы с тех пор, как мы целовались в последний раз, но между нами нет никакой неловкости, никакого напряжения, как с другими парнями. Это так же естественно, как дышать: вдох, выдох. Давать, брать, давать. Его губы на вкус сладкие, но есть в его вкусе что-то еще. Что-то глубокое и острое.

В какой-то момент мы прерываемся, чтобы восстановить дыхание. В руках у меня уже нет телефона, но я понятия не имею, когда его уронила, и мне абсолютно все равно.

Паркер откидывает волосы с моего лица, касается носа большим пальцем, гладит щеки. Интересно, чувствует ли он шрам на моей коже, гладкий и чужой. От этой мысли я невольно отстраняюсь.

– Ты такая красивая, – говорит он, и я знаю, что он действительно так думает. От этого мне еще хуже. Прошло так много времени с тех пор, как кто-либо смотрел на меня, как он сейчас. А может быть, это вообще впервые.

Я качаю головой.

– Я теперь на себя не похожа. – Мое горло сжимается, и голос звучит слишком высоким, чужим.

– Вовсе нет. – Он берет мое лицо в свои руки, заставляя посмотреть на него. – Ты восхитительна.

В этот раз я сама его целую. Комок в горле исчезает. Я снова чувствую тепло, я счастлива и расслаблена, словно плаваю в самом совершенном океане мира. Паркер считает меня красивой. Паркер любил меня все это время.

Я никогда больше не буду несчастной.

Одной рукой он оттягивает воротник моей футболки, целует мою ключицу и поднимается вверх по шее, двигается вдоль линии челюсти к уху. Все мое тело дрожит, и вместе с тем мне нестерпимо жарко. Я хочу продолжения, всего сразу. В эту секунду я знаю, что сегодня та самая ночь. Прямо здесь, в моей дурацкой пахнущей плесенью машине. Я хочу, чтобы у нас с ним все было!

Я хватаю его за футболку и притягиваю к себе. Он издает звук, похожий одновременно на вздох и на рычание.

– Ник, – шепчет он.

Мгновенно мое тело леденеет. Я отталкиваю его, отшатываясь назад и ударяясь головой о стекло.

– Что ты сказал?

– Что? – Он снова тянется ко мне, но я отталкиваю его руки. – Что случилось? Что не так?

– Ты назвал меня именем сестры. – Меня начинает тошнить. Это вторая вещь, которую я пыталась отрицать: это ужасное, живущее глубоко внутри меня чувство, что на самом деле я никогда не была достаточно хороша для него, просто не могла быть, теперь снова вырывается наружу, словно монстр, готовый поглотить все мое счастье.

Он смотрит на меня и качает головой, сначала медленно, затем все быстрее, будто пытаясь накопить достаточно инерции, чтобы все отрицать.

– Это невозможно, – говорит он, но я замечаю проблеск чувства вины на его лице, и теперь я точно знаю, что я права, что он это сделал. – Невозможно. Что за хрень?.. Я хочу сказать, с чего бы я…

– Ты сказал это. Я слышала.

Я распахиваю дверь с такой силой, что вся машина трясется, но меня больше не заботит, что я могу кого-то разбудить.

Он не любит меня. Он никогда меня не любил. Он всегда любил ее.

Я просто была утешительным призом.

– Подожди. Серьезно. Остановись. Подожди.

Теперь он вышел из машины и пытается перехватить меня, пока я не добралась до двери. Он хватает меня за запястье, и я отскакиваю, поскальзываюсь на траве и выворачиваю лодыжку. Острая боль пронзает мою ногу до самого колена.

– Отпусти. – Я начала плакать, сама о том не подозревая. Паркер смотрит на меня с выражением ужаса, жалости и, больше того, вины. – Оставь меня в покое, ладно? Если ты так любишь меня, если тебе не все равно, сделай мне одолжение. Оставь меня, на хрен, в покое.

И он оставляет. Он не идет за мной на крыльцо. Он больше не пытается меня остановить. И когда я оказываюсь в доме и прижимаю лицо к холодному стеклу, судорожно дыша и пытаясь загнать рыдания внутрь, я вижу, что он уже исчез, решив не утруждать себя ожиданием.