Большая книга ужасов – 68 (сборник) - Елена Арсеньева

– А такой, что если колдун либо ведьма своими руками кота убьют, им семь лет ни в чем удачи не будет. Вся сила волшебная изойдет на нет. А этого Ульяна пуще смерти боится. Помнишь, она тебе испытания устраивала, дескать, в слуги возьмет? Куда там! Это она надеялась, что ты со страху помрешь – ну она своего и добьется. Она тебя в кота обратила, чтобы василиска в твой дом пристроить и всю твою семью искоренить, но заодно сколько трудностей сама себе создала! Вот и старается двух зайцев убить: и тебя прикончить, руки в твоей крови не обагрив, и месть свою совершить.

– Да за что же она мстит?! – вскричал Васька. – Что мы ей сделали?!

– Предок твой, Петр Тимофеев, отверг ее, на любовь ее не ответил, вот она и сбесилась от злости. С того и ведьмой стать захотела. С того и на перину мою бухнулась немедля, стоило мне только помереть. А всем на свете рассказывает, что это я так подстроила! – с негодованием воскликнула Марфа Ибрагимовна.

Васька вспомнил, что в пересказе Ульяны эта история и впрямь звучала иначе, но в эти бабские, извините, дамские, а точнее ведьминские, разборки он вмешиваться не собирался. Его больше интересовало другое.

– Да разве такое возможно – за какую-то там любовь мстить веками?! – возмущенно воскликнул он.

– За какую-то там любовь! – сердито передразнила Марфа Ибрагимовна. – Я ж говорила, что ты в любви ничегошеньки не понимаешь! У тех, кто любит, сердце слабеет. Их и на доброе, и на злое подвигнуть можно. Ежели, скажем, ревнует кто – он везде дрова для этого костра отыщет, а не будет дров, так хоть солому подбросит. Любящих вокруг пальца обвести можно запросто. Они ж слышат и видят только то, что хотят, а не то, что на самом деле происходит. Вот теперь Ульяна взялась одну девку морочить. Та, бедняжка, сердце крушит из-за какого-то добра молодца, сына царского.

– Из-за сына царского? Из-за Королевича?! – так и подскочил Васька. – Ну вот, я сразу понял, что здесь дело нечисто!

– Само собой, нечисто, но это ты сейчас так думаешь. А как встретишься с Ульяниным мороком лицом к лицу, поверишь, что все совершенно как на самом деле.

– А зачем Ульяне это нужно – Любаше голову морочить?

– Зачем? – зловещим тоном повторила Марфа Ибрагимовна. – Да затем, чтобы-ы-ы…

– Что-что? – озадаченно переспросил Васька.

– Ы-ы-ы… – провыл портрет, кривясь в болезненной гримасе. – Ы-ы-ы…

Васька вспомнил, что уже видел подобное.

– Так, – сказал со вздохом, – понятно! Опять проклятие немоты действует?

– Оно, оно, – с трудом шевельнул стиснутыми судорогой губами портрет. – Но послушай, что скажу! Найди какого ни есть дворового и возьми у него старый недоуздок^[9]. Как приедет этот царский сын, накинь на него! И морок вмиг развеется. А не то до беды дело дойдет.

– До какой? – жадно спросил Васька.

Портрет молчал, только рот его мучительно кривился. Проклятие молчания сурово стояло на страже!

– Все ясно, что ничего не ясно, – вздохнул Васька. – Где же мне дворового найти?

– На конюшне, – обрела дар речи Марфа Ибрагимовна. – За моим домом сарай полуобвалившийся – там раньше, в старые времена, коней держали. Кони вывелись – дворовушка остался.

– Это тоже нечистик, вроде банника? – смекнул Васька.

– Нечистик, – подтвердила Марфа Ибрагимовна. – Только самый настоящий, природный. От веку дворовым был. А потому с ним обхождение деликатное нужно! В одну руку крашенку^[10], освященную на прошлую Пасху, возьми, в другую – свечку зажженную, а потом ночью, до петухов, стань перед зажженной дверью хлева и скажи: «Дяденька дворовой, приходи ко мне не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал, – приходи таким, как я, а я тебе крашенку дам!» А когда он тебе явится, проси чего хочешь!

– Батюшки мои, – растерянно протянул Васька. – Да где ж я эту крашенку раздобуду?! И как ее в одну руку возьму, а в другую – зажженную свечку, если у меня и вовсе рук нет?!

И вдруг с крыльца донесся пронзительный крик! Это был голос Катьки Крыловой! Она во всю мочь орала:

– Я от тебя с ума сошел на раз! На два – в любви признался…

«Спятила Крылова!» – в первую секунду испугался было Васька, но тут Катька закричала еще громче: