Вторжение - Дин Кунц

Молли давно уже поняла, что в Рендере что-то изменилось, да только ей никак не удавалось установить, что именно. Теперь наконец-то все стало на свои места. Пропала характерная для Рендера злость. Градус его взрывного темперамента заметно понизился.

Новостью для нее стали и нотки самодовольства в голосе. Расчетливость хищника. Мрачный юмор. Искорки злобного веселья в глазах.

Двадцать лет в руках психиатров привели к тому, что былая злость преобразовалась в презрение социопата и психопатическую ненависть: вино ярости перебродило в более сильный, выдержанный яд.

— А теперь мои вопросы. — Губы искривились в улыбке. Чего там, ухмылке. — Твоя мать по-прежнему мертва?

Молли не могла понять, что привело сюда Рендера. Если бы он хотел причинить ей вред, то ударил бы сзади, вместо того чтобы объявить о своем присутствии.

— Кто-нибудь читает книги этой тупой шлюхи?

Молли ничего не понимала. Неужто он проехал столько миль лишь для того, чтобы рассказать, как задушил мальчика? Он же прекрасно понимал, что Молли не будет презирать его больше, чем уже презирает. И чего пытаться унизить мать, если все его нападки будут с презрением отметены?

— Ее книги еще печатают? Или писала она так же плохо, как и кувыркалась в постели?

Он вроде бы специально подталкивал Молли к тому, чтобы она нажала на спусковой крючок, но ведь в этом не было смысла. Его наглость и жестокость означали, что сострадание или чувство вины ему неведомы. Убивал он с удовольствием, но суицидальных тенденций за ним ранее не замечалось.

— А твои книги печатаются, детка? Впрочем, после этой ночи всем будет наплевать, написала ты хоть строчку или нет. Существовала ты или нет. Ты — писательница-неудачница, бесплодная женщина, пустая дыра. Тьма, тьма, тьма, они все уйдут во тьму. Ты тоже. И скоро. Не думала о том, чтобы направить пистолет на себя и избежать ужасов, которые грядут?

Она чувствовала, что он намерен ускользнуть через открытое окно.

— Не вздумай уйти, — предупредила она.

Он удивленно вскинул брови.

— А что… ты думаешь, что сможешь позвонить в лечебницу и они скоренько пришлют сюда крепких парней в белых халатах и со смирительной рубашкой? Ворота открыты, детка. Или ты не понимаешь, что произошло? Власти больше нет. Собака ест собаку, и каждый человек — зверь.

Когда он наклонился к окну, чары, которыми он, казалось, околдовал ее, исчезли. Его желание уйти в ночь разрушило их.

Она шагнула к нему.

— Нет. Стой, черт бы тебя побрал.

Он вновь улыбнулся, саркастически, без тени веселья.

— Ты знаешь историю потопа. Ковчег, животные, каждой твари по паре, всю эту ветхозаветную муть. Но ты знаешь, почему? Почему тому миру пришлось уйти, почему выносилось такое решение, почему хлынула вода, а потом начался новый мир?

— Отойди от окна.

— Это относится к делу, детка. Однажды ты поступила правильно, но теперь твоя голова набита двадцатью годами учебы, которая принесла с собой сомнения, двусмысленности, неразбериху. Теперь ты можешь или выстрелить мне в спину, как и тогда, или сунуть ствол в рот и вышибить мозги себе.

Рендер опустил голову, нырнул под поднятую нижнюю половинку окна, заскользил по подоконнику.

— Нейл! — крикнула Молли.

Дверь распахнулась, и Нейл влетел в женский туалет в тот самый момент, когда Молли подскочила к открытому окну.

— Что случилось?

Стоя у окна, положив одну руку на мокрый подоконник, держа пистолет наготове в другой, она ответила:

— Мы не должны дать ему уйти.

— Кому? Куда?

Она высунулась из окна, головой под дождь, посмотрела налево, направо: ночь, ливень, чудовищные растения, возможно, растущие в темноте, и Рендер, уже скрывшийся из виду.