Часовщик - Родриго Кортес

— Ну что, из тех, кто остался в стране, все в сборе, — оглядел старейшина членов Совета и единственного почетного гостя — Исаака Ха-Кохена. — И вопрос у нас один: окончательное решение по облегченному королевскому мараведи.

— Нельзя эту монету признавать, — загудели менялы, — и так уже весь товар за границу контрабандой уходит. Если так дальше пойдет…

Старейшина поднял руку, призывая высказываться по очереди.

— А что думает кортес? — первым спросил Исаак.

Старейшина вздохнул:

— Кортес-то мараведи признать отказался, но крайними все равно останемся мы, менялы.

— Мы должны поддержать Корону, — подал голос кто-то из христиан. — Мараведи следует признать. А контрабандистов — прижать!

— Да не только в контрабанде дело! — яростно возразил кто-то из евреев. — Нам же тогда придется признать и фальшивый обменный курс! И что? При обмене мараведи на луидоры мне доплачивать за короля?

Исаак поморщился; он видел, что назревает раскол.

— А сколько таких мараведи пущено в оборот? — поинтересовался он. — Кто знает?

Менялы переглянулись.

— Казначейство не дает нам точных цифр, — ответил за всех старейшина.

— То-то и оно, — усмехнулся Исаак, — они их чеканят и чеканят. Я думаю, что, поддерживая короля, мы будем поддерживать и войну. А пока идет война, Корона будет ненасытна. Замкнутый круг.

— И что ты предлагаешь? — спросил старейшина. — Предложить Короне проиграть войну?

Исаак замотал головой:

— Нет. Но если наш король не временщик, а пришел управлять страной надолго, пусть берет военный заем. Я дам. Даже процентов не возьму. А пока наш юный Бурбон пытается мошенничать с монетой, он моей поддержки не дождется.

Томазо ожидал такого решения Совета. Нечто подобное происходило и во Франции, и в Кастилии, и в Неаполе. И как только менялы — подавляющим большинством голосов — поддержали решение кортеса и отказались признать номинал королевского мараведи, по всему Арагону прошла волна публичных диспутов.

Тщательно проинструктированные ученые мужи, большей частью из крещеных евреев, то есть люди, подготовленные всесторонне, поставили основной вопрос дня: действительно ли Христос — мессия и не грешат ли евреи, отрицая Его Пришествие.

Понятно, что раввины вызов приняли и с пеной у рта в течение нескольких дней выкладывали свои аргументы — достаточно сильные, следует признать. Самые грамотные указывали на то, что Иисус не мог быть не только мессией, но даже евреем, поскольку изгнание бесов в свинью с последующим утоплением свиньи в море — исключительно греческий обычай. Ни один еврейский пророк к свинье даже не прикоснулся б. Вызывало сомнения раввинов и то, что могила Иисуса была вскрыта учениками, что для еврея равносильно осквернению — и себя, и могилы. Но большей частью раввины напоминали, что пришествие мессии должно привести к общему благоденствию, а поскольку такового не наблюдается, то, значит, и мессии еще не было.

И тогда в действие вступила Христианская Лига. Не вдаваясь в теософские детали, активисты из монахов и мирян объяснили народу главное: обещанное пророками благоденствие не наступило именно потому, что этому сознательно мешают евреи.

— Почему нам все время денег не хватает? — задавали риторический вопрос члены Лиги. — Да потому что все деньги у менял! А менялы большей частью кто? Евреи.

Арагонцы реагировали на такую постановку вопроса по-разному. Кто-то считал, что большая часть арагонских денег все-таки находится в руках у грандов. Кто-то вспоминал грабительские манеры королевских скупщиков и королевские налоги. Но большинство винило в том, что цены взлетели, новую монету. И Томазо подготовил своих людей и к этому.

— Монету уцененную чеканят лишь потому, что королю не хватает золота, — терпеливо объясняли члены Лиги, — а все золото в руках у евреев!

И когда до людей начинало доходить, предъявлялся последний — теперь уже сугубо религиозный — аргумент:

— Они же не признают завета Христова: «Отдай последнюю рубашку»! Именно от этого все зло и неправда!

И в конце концов простые арагонцы, уже представившие себе, как здорово было бы, если бы все евреи и мавры, евангелисты и гугеноты, гранды и купцы отдали простым людям все свои рубашки, начали соглашаться.

Вот тогда за подписью короля и королевы вышел новый указ. Отныне на всей территории Арагона и Кастилии евреям было запрещено заниматься обменом монеты и предоставлением богопротивных ссуд под проценты.

Потому что только так можно было достичь обещанного пророками всеобщего благоденствия.

Бруно сидел в камере тюрьмы Инквизиции, день за днем слушал жалобы беглых монахов и все лучше понимал: Мастер есть. Нет, это не был Господь… тот, обильно смазав шестерни вселенской машины кровью своего Сына, полностью самоустранился. Но невидимыми часами Арагона явно кто-то управлял, и его ходы были намного эффективнее, чем потуги Бруно хоть как-то управлять своим городом.

Едва денежное равновесие пошатнулось, тысячи и тысячи ремесленников и крестьян стали переходить в руки монастырей за долги, и многие, особенно молодые, предпочитали пожизненному рабству постриг. Понятно, что надежды на лучшую долю стремительно развеивались, и вскоре Арагон наполнился беглецами. Вот только ждало их всех одно: поимка, Трибунал и ссылка на строительство дорог и новых монастырей.

Жалоб и рассказов беглецов было так много, что Бруно даже начал подумывать, что удешевление монеты имело целью не только собрать золото, но и довольно быстро получить тысячи и тысячи новых рабов, тех, кто будет работать за отвар из брюквы. И жизнь их, судя по рассказам, была столь же коротка, как жизнь сунутого в горн куска древесного угля.

Эти люди не были для неведомого Мастера даже шестернями; они были топливом.

Когда пришло известие об аресте Его Преосвященства епископа Арагонского Святым Трибуналом, горожан как оглушило громом. И лишь падре Ансельмо, запинаясь через слово, отслужил по этому случаю большой благодарственный молебен. А уже через день арестовали и настоятеля бенедиктинского монастыря падре Эухенио.

Арест произвел брат Агостино Куадра — лично. И когда Мади аль-Мехмед узнал об этом, он собрал всех альгуасилов, дал им время для молитвы и двинулся на штурм Трибунала. А когда подошел к воротам, обмер: занятое Святой Инквизицией помещение охраняло человек сорок — все бенедиктинские монахи, скорее всего те, что и донесли на падре Эухенио.

— Изменники! — выдохнул Мади и бросился в монастырь.

Поверить, что восемьсот с лишним братьев не смогут отбить своего пастыря у предателей, было сложно. Но судья тут же увидел: монахи смертельно напуганы.

— Все, сеньор аль-Мехмед, — печально улыбались они, — нет больше нашего бенедиктинского монастыря. И нас тут тоже считай что нет, — по разным монастырям раскидывают.