Дом потерянных душ - Ф. Дж. Коттэм

— Кофе был бы очень кстати…

— Но сначала — ваше удостоверение, — потребовал Брин.

Он сел во вращающееся кресло у роскошного письменного стола красного дерева. Ситон стоя вынул удостоверения Национального союза журналистов и Международной организации журналистов, а также ламинированный пропуск с фотографией — его наличия требовало полицейское пресс-управление. Брин уткнулся носом в документы и долго их изучал.

— Что ж, прекрасное сходство. Но ведь вы не англичанин?

— Из Дублина.

— Замечательный город, мистер Ситон. Присаживайтесь.

Пол опустился на один из стульев с высокими прямыми спинками по другую сторону письменного стола и убрал документы обратно в бумажник. Брин нажал кнопку интеркома и, склонившись над аппаратом, сказал:

— Мэри, если вас не затруднит, принесите, пожалуйста, кофейник. И две чашки. Благодарю вас.

Он снова улыбнулся своей рваной улыбкой:

— Вы не стесняетесь разглядывать меня, что делает вам честь, Ситон. Как, по вашему мнению, мне удалось стать таким «красавцем»?

— Скорее всего, во время воздушной атаки вы находились в открытой кабине или фюзеляже аэроплана. Он загорелся, а вы катапультировались. Вот объяснение тому, что вы до сих пор способны улыбаться и наслаждаться кофе. Вы или сами выпрыгнули, или вас штурман вытолкнул. Но вы получили неслабые ожоги.

— Прекрасно. А у вас есть профессиональное чутье.

— Не совсем. Просто я живу недалеко от Имперского военного музея. Я провел там пару суббот, чтобы время убить, — объяснил Ситон и тут же пожалел о словах «время убить».

Брин между тем ничуть не обиделся.

— Могу я узнать подробности?

Брин так низко склонился над своим идеально чистым столом словно хотел до мельчайших деталей изучить текстуру дерева под полировкой, что, разумеется, было не так.

— Южный Даунс. Тысяча девятьсот сорок третий. Я служил летчиком. Девять боевых вылетов, из них пять успешных. В свои двадцать шесть я возомнил о себе невесть что. Моего нахальства хватило бы на всю военную авиацию. Сколько вам лет, мистер Ситон?

— Двадцать пять.

— В таком случае вам, должно быть, известно, насколько самонадеянна молодость! — кивнул Брин.

Ситон молча покачал головой. Майк Уайтхолл, похоже, ошибался. Этот человек отнюдь не был ископаемым Да и здание это не походило на полуразрушенный реликт времен Диккенса. Выходит, Майк чуть сгустил краски. И явно о чем-то умолчал.

— Я не видел сбившего меня парня. Я уже взял обратный курс и думал только о доме, горячей ванне и кружке пива. В крейсерском полете «Харрикейн» идет практически на автопилоте. На какое-то мгновение я отвлекся и не заметил противника. Зато он меня засек. Господи, еще как засек!

У них у всех были такие лица. Над ними трудились первые пластические хирурги. Они выжили — почти все, так как были молоды и невосприимчивы к послеоперационным инфекциям. И еще потому, что большинство из них были слишком незрелыми, чтобы представить, как они будут жить дальше с подобными увечьями. Некоторые потом даже вернулись на воинскую службу. Ситон поймал себя на том, что ему очень даже симпатичен этот мистер Брин, и пожалел о том, что солгал ему по телефону. Стыдно обманывать такого человека, как Брин!

Кофе на серебряном подносе подала женщина в форменной блузе и переднике. Она налила каждому по чашке, добавив в одну сливки по просьбе Ситона, и удалилась. Они пили кофе в полном молчании. Затем Брин достал из ящика стола белые нитяные перчатки, надел их и из того же ящика извлек небольшой потертый кожаный футляр.

Брин открыл футляр, и в его руке оказалась «Лейка». К камере была привязана картонная карточка с какой-то надписью, очевидно сделанной авторучкой с острым пером. Однако от времени чернила выцвели и из некогда синих или черных стали фиолетовыми.

Ситон склонил голову набок и прочитал: «Мисс Гибсон-Гор. Гарантийный ремонт и обслуживание. 28/05/34». Весна тысяча девятьсот тридцать четвертого. Почти полвека назад. Последний опубликованный снимок Пандоры был сделан за шесть или семь лет до означенной даты. И приблизительно за три года до того, как ее тело было обнаружено на берегу Темзы.

Ситон принялся рассматривать фотоаппарат. Несмотря на логотип, сама конструкция фотоаппарата показалась ему слишком сложной и старомодной по сравнению с теми моделями, которые ему доводилось видеть в цветных рекламных приложениях к журналам и в витринах дорогих фотомагазинов. Гнездо объектива было выполнено из латуни, латунным был и видоискатель, поднимавшийся на шарнире и слегка смахивающий на винтовочный прицел. Черный корпус «Лейки» был местами выщерблен, под краской виднелась металлическая основа. Словом, этот фотоаппарат больше походил на грубо сработанный образец, чем на готовое изделие. В нем, скорее всего, не было и тех усовершенствований, которые появились гораздо позже.

— Мы не занимаемся здесь реставрацией, а только ремонтом и обслуживанием, — объяснил Брин, шотландский акцент которого стал теперь намного заметнее. — Вы видите перед собой «Лейку-один» образца тысяча девятьсот двадцать пятого года, мистер Ситон. С виду она чуть потрепана. Однако в полной исправности.

Безусловно, так оно и было. И все же «Лейка» имела вид раритета, свидетеля былой эпохи — реликвии, выставленной теперь на деревянном столе мистера Брина-младшего. Тот снял перчатки, бросил их на пресс-папье и подошел к окну, открывающему прекрасный вид на реку. Он стоял там неподвижно, в лучах солнечного света. Утро было ослепительным, и сухонькая фигура Брина с заложенными за спиной руками даже как-то потерялась на фоне внушительной викторианской рамы.

Ситон даже не пытался дотронуться до фотоаппарата. Полу ужасно хотелось взять старую «Лейку» в руки, рассмотреть со всех сторон, ощутить вес этого холодного куска металла и стекла, понюхать, чтобы почувствовать дух его усопшей владелицы. Однако он прекрасно понимал, что мистер Брин воспримет подобный поступок как осквернение святыни. Пол догадался, что проступивший акцент Брина — это некий ключ к разгадке. Была какая-то причина, заставившая его собеседника перенестись в прошлое. Ситон быстро прикинул в уме: если в тысяча девятьсот сорок третьем Брину было двадцать шесть лет, то в год самоубийства Пандоры ему исполнилось двадцать. И в ту пору он, скорее всего, учился в Эдинбургском университете. Английские университеты непременно вытравили бы его акцент. Таким образом, когда «Лейку» принесли в «Фогель и Брин», ему было около семнадцати. Но попытаться все же стоило. Какие-то воспоминания всколыхнули в душе Брина давно забытые чувства, заставив его повернуться к Ситону спиной в тщетной попытке скрыть переживания, отразившиеся на руинах его лица.

— Вы ведь ее знали, мистер Брин?

Плечи Брина будто опустились, и сам он как-то съежился.

— Вначале вы вели себя куда скромнее, мистер Ситон, — с трудом ответил Брин, не отрывая глаз от окна. — Вы не лишены профессионального чутья. И определенной проницательности. Но сюда вы явились вовсе не ради статьи о моде для журнала, о котором я даже никогда не слышал.