Имперский маг - Оксана Ветловская

В медицинском блоке дьявольски энергичные труженики в белых халатах, располагая неограниченным числом подопытных, увлечённо определяли летальный предел болевого шока при операциях без анестезии (пациенту завязывали рот, а хирурги были в наушниках), совершенствовали приёмы массовой стерилизации евреек и цыганок, занимались экспериментальной пересадкой частей тела, испытывали Различные вакцины, а также работали «на производстве по линии внутрилагерных нужд» (смысл последнего Штернберг предпочёл не Уточнять). Рассказывал обо всём этом круглощёкий душка-профессор, особенно радовавшийся тому, что низкоквалифицированные медики и студенты-практиканты могут «повышать квалификацию», тренируясь на большом количестве «учебного материала». Профессор показал своих подопытных, на которых изучалось «восстановление костной ткани». «Мои крольчата», — ворковал он над привязанными к койкам молодыми женщинами. Их руки и ноги были закованы в гипс. У двух девушек куски гипса были вырезаны вместе с плотью, чтобы обнажить срастающуюся кость. Цветуще улыбаясь, профессор пустился в рассуждения о том, какой успех на берлинской конференции имел доклад, посвящённый результатам первой волны экспериментов, когда изучалась эффективность сульфаниламидов при обработке огнестрельных ранений. Чтобы сымитировать фронтовое ранение, на бедре «кролика» делался глубокий надрез, куда вводились металлические стружки или битое стекло, возбудители газовой гангрены и столбняка. «Как видите, мы идём в авангарде военной медицины». Наговорившись о достижениях, профессор с гордостью представил одного из своих ассистентов — хилое, плевком перешибить можно, бескровное существо с неожиданно глубоким насморочным голосом, — а ассистентик представил господам офицерам своё последнее изобретение: живые анатомические пособия, Создавались такие пособия «путём замены кожно-мышечного покрова брюшной полости прозрачными вставками». Штернберг старался смотреть куда угодно, но только не на то, что демонстрировал изобретатель (действительно живое, переминающееся в углу). На миг вспыхнуло желание спалить к бесам весь этот адский паноптикум — или хотя бы начертать ребром ладони на спине недоделанного Франкенштейна Тотен-руну, чтобы тот вскорости подох в муках, — но гестаповцы стояли возле него не то почётным караулом, не то конвоем, и единственное, что он сообразил сделать, — оказавшись у стола, запечатлеть проклятие низшего уровня на питьё в стакане медика (словно бросив туда щепоть чего-то невидимого), а ассистентишка не замедлил долакать своё пойло (так что колики и изнуряющий понос были этому светилу науки обеспечены). Лагерфюрер со смехом рассказал, что ещё недавно анатомических пособий было больше, часть их хотели отправить в элитные школы имени Адольфа Гитлера, но вот незадача: перед отъездом любознательные парни из охраны захотели посмотреть, как выглядят женские внутренние органы при нарастающем половом возбуждении…

Когда Штернберг явился в канцелярию лагеря, Франц, изучавший личные дела заключённых, вздрогнул от его незнакомого механического голоса, проскрежетавшего:

— Собирайся, мы уезжаем.

— Шеф, — зачастил Франц, — я тут пересмотрел документы и вот что обнаружил: те дни, когда номера из одного и того же барака, чешского, попадали в штрафной блок, совпадают с датами несчастных случаев, поэтому начать можно с…

— Я сказал, мы уезжаем.

— Разрешите задержаться, шеф. Я как раз хотел поговорить с блокфюрером насчёт того, с кем в друзьях эти самые номера. Тут один шарфюрер из охраны собирается в город, он подвезёт меня на мотоцикле.

— Да как хочешь. — Штернберг махнул рукой и, деревянно развернувшись вышел из комнаты, плечом едва не вынеся дверь. Франц посидел немного, подумал и бросился вдогонку.

В автомобиле Франц несколько раз порывался спросить у командира, что произошло, но только открывал рот, Штернберг цедил сквозь зубы: «Заткнись». Едва отъехали от лагеря, Штернберг вдруг приказал остановиться, выскочил из машины и торопливо отошёл от дороги, оступаясь на корнях и отмахиваясь от веток. По припорошённой снегом опавшей листве он скатился в неглубокий овраг, упал на колени, и его так вырвало, как никогда в жизни не рвало, — бешено, мучительно, с болезненными спазмами, сотрясавшими всё тело, с такой острой судорогой, скрутившей внутренности, что, казалось, желудок наизнанку выворачивается, и вот-вот собственную душу выкашляешь да заодно выблюешь все кишки. После того, как нутро до последней капли выжало комендантскую выпивку, его ещё долго корчило в сухих позывах, отдававшихся во рту едким привкусом. Когда он, наконец, вернулся к автомобилю — с гнилыми листьями, прилипшими к полам шинели, на ослабевших, дрожащих ногах, вытирая губы платком, — гестаповцы, покуривавшие у своего «фольксвагена», переглянулись, и Хармель скучно заметил: «Я ж говорил, паршивое у Зурена вино. Не вино, а коровья моча. Меня ещё вчера с него мутило…» Шольц усмехнулся, наблюдая, как услужливый унтер пытается почистить своему хозяину шинель, а тот хлопает его по загривку и молча указывает на машину.

В гостиничном номере Штернберг первым делом бросился в ванную, с омерзением сковыривая с себя и швыряя на пол одежду, всю, как ему мерещилось, насквозь провонявшую гарью, блевотиной, барачной дезинфекцией. Словно бы какая-то невидимая плёнка, вроде засохшей слизи, покрывала его с ног до головы, и он с остервенением, едва ли не в кровь раздирая, скрёб губкой горящую, саднящую кожу, и яростный ливень душа заглушал его сдавленные рыдания, мгновенно смывая слёзы с искажённого лица. Он давился тёплой дрянной на вкус водой, раскрывая рот в беззвучном крике, от которого, должно быть, лопнули небеса, задыхался и кашлял, и на мгновение становилось легче, проще, В хрипе воронки, втягивавшейся в сливное отверстие, слышались вопли избиваемой солдатами беременной. Совершенно некстати вспомнилось, какими осторожными, важными шажками спускалась сестра по неудобной крутой лестнице в их мюнхенском доме в те месяцы, когда донашивала Эммочку. А ведь сегодня на этих ужасных многоярусных нарах могли бы находиться и мать, и сестра, и Эммочка — если б тогда (кажется, так давно) он выбрал иную долю, участь студентов из подпольной организации «Белая роза», — и был бы, несомненно, гильотинирован одним из первых, потому что всегда слишком заметен, слишком на виду, слишком рьяно брался за любое дело, а родные были бы разбросаны по концлагерям рейха — прокляли бы они его за это? Или гордились бы им?.. Вода воняла нечистотами, и нечистоты текли по его жилам. Зурен предлагал «попробовать» специально обученных шестнадцатилетних девственниц «арийского происхождения» в офицерском борделе. Какое же ты дерьмо, Зурен. Боже милостивый. Да я б не поскупился на целое состояние, чтобы только доставить себе удовольствие пристроить тебя, падаль такую, на ваш «велосипед» или как там называется эта адская машинка для солдатской развлекухи… Внезапно душ разразился оглушающим ледяным холодом, и сразу за тем — таким оголтелым кипятком, что Штернберг с воем выпрыгнул на скользкий кафель, проклиная всё на свете. Он покрутил краны, в сердцах шарахнул по ним кулаком — и что-то сорвалось, в потолок ударил фонтан вулканически-горячей воды, и всё заволокло удушливым паром. Грязно ругаясь, Штернберг выскочил прочь из ванной комнаты.

Он стоял, трясся от холода, по телу обильно струилась тепловатая вода, ширя быстро остывающую лужу на паркете. Раздвинул длинную чёлку, напрочь залепившую глаза, но всё равно ни черта не увидел: ненароком сброшенные с края ванны очки утонули в кипятке.