Усмешка тьмы - Рэмси Кемпбелл

Голос прорезает гладь белого шума:

– Саймон… Саймон…

Волны экранной заставки убаюкали меня, и, поначалу сладко дремавший, я даже возмущен этой попыткой возвратить меня в реальность. Потом в голову вплывает тревожная мыслишка, что взяться этому взывающему ко мне голосу вроде как неоткуда. Не удосужившись даже откинуть в сторону липкое от пота одеяло, я перевожу себя в сидячее положение и нахожу глазами монитор. Там никаких волн нет – он выключен, угольно-черен. Значит, волны все это время были во сне, а ритм им задавала моя собственная кровь. Одна мысль о них – таких одинаковых, набегающих раз за разом, – убаюкивает, но тут меня снова кличут откуда-то из-за двери. Я понимаю это по проступающему поверх голоса стуку.

– Саймон… Саймон…

– Да, так меня зовут, – бормочу я под нос, потом ору: – Какого черта тебе нужно, Джо?

– Ты один? У меня для тебя кое-что есть.

Я заворачиваюсь в одеяло и спотыкающейся походкой бреду открывать дверь. На лестнице атмосфера царит еще более призрачная, чем в моей комнате, заполненной полумраком, буквально созданным для того, чтобы сбивать только что проснувшихся людей с толку и мешать точно определить время суток. На Джо мешковатый джинсовый комбез, дутые белые кроссовки и футболка с надписью «НЕ ПОМНЮ – ЗНАЧИТ НЕ БЫЛО». У него в руках большой конверт, но прежде чем отдать его мне, он смотрит куда-то мне за плечо, в комнату, и спрашивает:

– Все нормально, все путем?

– Да вроде как, – отвечаю я с подозрением. – Это мне, что ли?

Он мнется и отвечает не сразу.

– Да вот… давненько уже пришел.

– С какой стати его отдали тебе?

Он приглаживает ладонью непослушные светлые волосы. Пятна пунцовой краски уже ползут по его овальному лицу.

– Ну… для этого же и нужны друзья, правда?

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто в прошлый раз из-за ошибки на одну букву в фамилии мне чуть не пришлось вырубить почтальона, чтобы забрать свою посылку.

– Ух, жестко-то как! Наверное, ты смотришь не те фильмы.

– У меня по крайней мере нет в компе мегабайтов порнушки.

Джо выглядит обиженным.

– Ну что ж, – говорит он, – тогда я лучше вернусь к своим мегабайтам.

– Спасибо, что побыл почтальоном, – я чувствую, что должен это сказать – просто чтобы сгладить ситуацию. Говорю – и закрываю дверь у него перед носом.

Швырнув одеяло на кровать, я кладу конверт на стол. С одной стороны он надорван – видна кривая линия степлерных скрепок, которые едва-едва держатся. Значит, кто-то заглядывал внутрь? Возможно. Скорее всего, таможня придралась к нему где-нибудь в Квебеке. Разорвав конверт, я вытряхиваю серую набивку в окно, не обременяя себя трудом донести ее до ведра.

В конверте – маленькая книга, обернутая в газету на французском языке. ANARCHIE! – жизнерадостно восклицает заголовок. Скомкав вместе конверт и газету, я закидываю их в мусорную корзину и несу свою добычу в постель.

Даже для старого покетбука она выглядит не шибко. Когда-то мягкая обложка была не то коричневого, не то малинового цвета, но сейчас она настолько затерта, что едва ли сохранила цвет в принципе. Ее прежний хозяин будто пытался вымарать фамилию автора, которую я чуть не прочитал как «Монстр». Титульный лист слегка прояснил ситуацию: в руках у меня была «Surréalistes Malgré Eux» за авторством некой Эстель Монтре, опубликованная в Париже издательством «Éditions Nouvelle Année». Я понадеялся на иллюстрации, но их в книге не было. Собственно говоря, в ней не было даже банального содержания. Я пролистываю страницы на предмет заметок о Табби Теккерее – и понимаю, что все поля пусты.

К плюсам по части сохранности издания это вряд ли можно было причислить, но в описании товара было четко оговорено, что книга содержит примечания. Поднеся одну из страниц к свету, идущему из окна, я с трудом разбираю остатки стертых слов, написанных столь мелким почерком, что невольно начинаешь подозревать его обладателя в излишней скрытности. Кому понадобилось это все уничтожать? В самом низу страницы я почти разбираю одно слово – «судьба», или, быть может, «свадьба». Остальная часть стертых слов не подлежит расшифровке, и факт этот выбешивает – на странице упомянут Теккерей, и заметки вполне могли быть всецело посвящены ему.

Глава называется «Обратная сторона комедии», но это все, что я в силах перевести. Что ж, снова потребуется помощь компьютера. А перед очередной отсидкой за монитором неплохо было бы ополоснуться. Подтянув вчерашние трусы, я выхватываю полотенце из покосившегося шкафа и бегу в общую ванную комнату. Потерявший форму белый обмылок, весь в щербинах и отпечатках пальцев, торчит из слива ванны, растянутый носок свисает с бачка унитаза, влажное полотенце, выглядящее так, будто им оттирали обильный макияж, пристроилось перед дверью. Зеркало над раковиной столь изощренно заляпано, что я не могу сосредоточиться на собственном отражении. Затычка без цепочки валяется в раковине, и я сую ее в слив. В ванне я отмокаю ровно столько, сколько требуется. На обратном пути в комнату меня сопровождает звук компьютера Джо – тихое такое чириканье маленькой птички, запертой в клетку. Убедившись, что назойливый мир за пределами моей комнатушки остался за дверью, я пытаюсь совместить два разноплановых занятия – собственное облачение и включение компьютера.

Поисковик подсовывает мне бесплатный сайт под названием Frenglish. Перепечатав во входное поле начало главы, я кликаю на «Перевести» – и получаю:

Мак Сеннет был отец комедии, а Табби Теккерей был его анфан террибль. За пять лет в студии Кистоун он сделал двадцать фильмов, изнасиловавших все то, что даже Сеннет хранил в храме. Кистоунские копы перенесли арену цирка на улицы; для Чаплина целые города были лишь полигонами для оттачивания болезненного остроумия. Но Табби Теккерей весь мир считал цирковым тентом, который следует обрушить на головы зрителей. Он был больше чем клоуном по призванию, он был клоуном по рождению. Если бы за умение смешить людей судили, Табби был бы приговорен к высшей мере наказания. Мы никогда не приглашали его на наши собрания, но когда мы отходили ко сну, он был режиссер наших мечтаний. Неудивительно, что сюрреалисты неизменно собирались на показах его фильмов в тот короткий промежуток времени, что предшествовал их запрету в Европе и Великобритании. Их картины – великое свидетельство того, как Табби почти выпустил этих самых опасных зверей в цирке – клоунов – из их клеток. Его тихий смех служил музыкальным сопровождением актам насилия, силу которых сложно охватить самым смелым рассудком. За концом его карьеры, возможно, должен следовать всеобщий вздох облегчения. Научи он кого-нибудь быть подобным ему или его Мастеру – что бы эти ученики сделали со всем миром?