Останкино. Зона проклятых - Артемий Ульянов

— Нет, ну ты погляди, что за гусар! Герой, храбрец, красавец! Жаль, не сподобился усами обзавестись, — не то восхищенно, не то насмешливо сказал Аристарх, появляясь из-за стеллажа. И, деловито повернувшись к Петру, стоявшему рядом с кисетом в руках, спросил, ехидно прищурясь своими нелепыми разновеликими глазами:

— Вот и пришла пора, Петруша, мечте твоей сбыться. Радостно тебе, старый грешник?

— Сотню лет коли грезить о чем станешь, так опосля силенок недостает радоваться. Дюже охота со смертию скорее свидеться, да чтоб без лишней муки. А уж коли мольбу мою заветную исполнишь, так вовек тебе сего добра не забуду.

— Что век твой, Петруша, а? Шуточный пустяк, сущие мгновения. Сейчас сгинешь, как и не было тебя. А с тобой и добро мое той же дорогой. Какой мне с него прок, скажи на милость?

— Сгину али нет — об том лишь Господь ведает. Это, светлый князь, не в твоей власти, а посему неча пророчить попусту. Да и не имею иного добра, коим возможно отплатить тебе. Как в земной жизни голытьбой крепостной обретался, так и по сию пору добра не нажил.

— А кисетик табачку откуда, бессребреник ты мой? Ты пошто его Васютину в карман пристроил, пока тот Борьку в огороде гонял?

— А ежели Орн глянуть вздумает на то, как все сие приключилось, так я ему и ответствую, что за ради табаку я Васютина на путь запретный наставил.

— Старый осел ты, Петя. Уж коли поостеречься против Орна решил, так чего проще сказать, что за христианскую веру православную помог Васютину. Так-то вернее будет.

— Ну уж нет, Аристарх. С той поры, как неупокоенных отпевать по чину стали, Орн ведь и злодейство страшное сотворить может. Распнет мя, страдальца, да и предаст на кресте забвению на века. А триста лет великим мучениям предаваться — сие для меня уж не по летам.

— А может, ты и прав, Петя. Всяко статься может.

— Так исполнишь ли ты мольбу мою?

— Да с чего ты себе надумал, что я эдакую возможность имею, служа Орну в его пределах? Это чушь немыслимая, сам рассуди!

— То предание не ново. Неупокоенные сказывают, ты распятие хранишь не одну сотню годков ужо.

— Петя, ты пред смертным часом, видать, ополоумел. Против воли Орна храню? Или без его ведома? Вот ведь несут околесицу! Брешут, себя не помня!

— Так сказывают, что Орн ведает о сем распятии. А за верную твою службу смилостивился он над тобою, Аристарх. Дюже ты ему надобен в сем пределе. На коленях молю, дай утешиться пред кончиной! Мне с того великое упокоение будет.

— Ну да шут с тобой, Петя. Будь по-твоему.

— Благодарствую! Всею душою своей горемычной благодарствую!!!

— Только обязан будешь уговор соблюсти. Молитву не смей даже начать, а лучше уста свои не разевай даже. То же и знамения касается. Не вздумай даже перста сомкнуть в щепоть, а не то я тебя сам узлом завяжу.

— Не ослушаюсь я воли твоей, будь покоен.

— Ладно, явлю. Всего-то пару мгновений оно подле тебя будет, так что не медли.

Сказав это, Аристарх запрокинул голову и вытянул перед собой руки с растопыренными пальцами. Слегка потряс, потом стал двигать ими так, будто барабанил по невидимому столу. Спустя пару секунд пальцы его развили немыслимый темп, мелькая в воздухе с таким проворством, что вскоре перестали быть различимы. И вот тогда перед ними, всего в нескольких сантиметрах, стали появляться очертания креста. Пальцы Аристарха словно ткали его из желтоватой паутины, как усердные пауки, но в сотни тысяч раз быстрее. Не успел Петр опомниться, потрясенный этим невероятным зрелищем, как небольшой крест был готов. Руки Аристарха замерли, но крест оставался висеть перед ними в воздухе. Тогда распорядитель резко обернулся к старику, удерживая крест в воздухе, Петр бросился к нему, успев приложиться два раза. Пытался было и в третий раз поцеловать распятие, беззвучно моля Господа о прощении, но распятие рухнуло к его ногам, просыпавшись на пол золотой пылью, которая тут же исчезла.

— Мечту твою заветную я исполнил, — сказал Аристарх, растирая разом окоченевшие пальцы. — А стало быть, пора и трапезничать. Пойдем, любезный.

Просияв, как будто был приглашен к свадебному столу, а не на собственную казнь, Петр живо скрутил цигарку, прикурил и двинулся вслед за Аристархом. Нагнав его, он спросил:

— Просвети, мил человек, он меня как — сразу жрать станет али сперва сотворит чего?

— Да на кой ляд ты ему сдался?! Преобразит он тебя. Станешь ты у него дитем малым али еще кем. Вот тогда он тебя и слопает. Живьем, прошу заметить. Тут надобно будет потерпеть малость, уж ты не обессудь. А впрочем, как повезет. Если сразу за башку ухватится, то вопрос твой решится молниеносно.