Кровь и золото - Энн Райс

– Из любви и злости, – сказал я. – Видишь ли,тогда к нам впервые явились последователи сатаны. Из той же породы, что сожглимой дом и похитили Амадео. Но за много веков до этого, понимаешь? Они пришли кнам. О нет, не с моим врагом Сантино. Сантино тогда еще не родился на свет.Сантино не из древнейших. Но из того же племени, из тех, кто считает, чтопослан на землю пить кровь и тем самым служить христианскому богу.

Я чувствовал, как она потрясена, хотя она долго молчала.

– Так вот почему они кричали о богохульстве, – сказалаона.

– Да, и тогда, много-много лет назад, они говорили нам то жесамое. Они угрожали и требовали – требовали рассказать им все, что намизвестно.

– Но как они разлучили тебя с той женщиной?

– Мы их истребили. У нас не было другого выхода. Онапонимала, что иначе нельзя, а впоследствии, когда я замкнулся в себе, стал безразличенко всему и впал в молчание, она рассердилась. Я тоже.

– Ясно, – ответила она.

– Не нужно нам было ссориться. Я ушел от нее. Ушел, потомучто она была сильна, решительна и считала, что сатанистов необходимоуничтожать. А я так не считал, вот и теперь, много веков спустя, допустил всету же роковую ошибку. Еще в Риме я узнал, что они до сих пор живы, эти твари;в Риме ко мне приходил этот Сантино. Нужно было на месте уничтожить еговместе с приспешниками. Но, как видишь, мне не хотелось пачкать руки, а врезультате он явился сюда, сжег мой дом и уничтожил все, что мне дорого.

От потрясения она долго не могла вымолвить ни слова.

– Ты до сих пор любишь ту женщину, – заключила она.

– Да, но я никогда не перестаю любить тех, кого полюбил. Яникогда тебя не разлюблю.

– Ты уверен?

– Абсолютно, – ответил я. – Я полюбил тебя спервого взгляда. Разве я не говорил?

– За все эти годы ты так и не перестал думать о ней?

– Нет, я ни на миг не переставал ее любить. Как же можно оней не думать? Я помню каждую мелочь. Одиночество и скитания навсегдазапечатлели ее облик в моей душе. Я вижу ее. Слышу ее голос. У нее был приятныйчистый голос. – Я задумался. И продолжил: – Она высокого роста; у неекарие глаза и густые темные ресницы. Волосы длинные, волнистые, темно-коричневые.На прогулки она их распускала. Конечно, я помню ее в длинных одеяниях,ниспадавших до земли мягкими складками по моде тех времен, и не представляю,что она носит сейчас. Она представляется мне богиней или святой, точно не знаю.

Она не ответила. И наконец произнесла:

– Ты оставил бы меня ради нее, если бы мог?

– Нет, если бы я ее нашел, мы стали бы жить втроем.

– Какая прелесть! – воскликнула она.

– Убежден, это вполне возможно, так оно и будет – все мыпоселимся вместе, ты, она и я. Она жива, с ней все благополучно, онастранствует, и настанет время, когда все мы воссоединимся.

– Откуда ты знаешь, что она жива? Что, если... нет, не хочутебя расстраивать.

– Я питаю надежду, что она жива, – сказал я.

– Тебе рассказал блондин? Маэл.

– Нет. Маэл о ней ничего не знает. Ничего. Кажется, Маэлу яникогда не говорил ни слова о наших священных для меня отношениях. Я неиспытываю к Маэлу любви. Как видишь, я не стал призывать его на помощь вужасные ночи страданий. Я не допущу, чтобы он увидел меня таким.

– Не злись, – успокаивающе проговорила она. – Немучай себя. Я все понимаю. Ты так хорошо говорил о той женщине...

– Да, – сказал я. – Наверное, я знаю, что онажива, потому что она никогда не уничтожила бы себя, не повидавшись прежде сомной и не попрощавшись. А поскольку она меня не нашла и не имеет доказательств,что я погиб, она не может умереть. Понимаешь?

– Да, – тихо отозвалась она. Она подползла ближе, но янежно прикоснулся к ней рукой в перчатке и отстранил от себя.

– Как звали женщину? – спросила она.

– Пандора, – ответил я.

– Я никогда не буду ревновать, – мягко добавила она.

– Ты и не должна ревновать, но как ты можешь сейчас такутверждать? Откуда ты знаешь?

Она ответила спокойно и ласково:

– Ты говоришь о ней с таким почтением, что мне нечегоревновать. К тому же мне известно, что ты способен любить нас обеих, ведь тылюбил и Амадео, и меня. Я убедилась на собственном опыте.

– О да, ты совершенно права, – сказал я. Я чуть неплакал. В глубине души я вспоминал Боттичелли, вспоминал, как он стоял в студиии глядел на меня во все глаза, беспомощно удивляясь, откуда взялся странныйпокровитель, не помышляя о переплетении голода и обожания, об опасности,подобравшейся слишком близко.

– Почти рассвет, – сказала она. – Я замерзла. Мневсе равно. А ты как?

– Скоро мы покинем этот дом, – пообещал я вответ, – и окажемся там, где светят золотые лампы и сотня превосходныхсвечей. Да, целая сотня белых свечей. Там снег, но нам будет тепло.

– Ах, любимый, – вздохнула она. – Верю тебе всейдушой.

На следующую ночь мы снова поохотились, да так, словнособирались тотчас покинуть Венецию. Казалось, я могу впитать бесконечноеколичество крови.

Не посвящая Бьянку в свои мысли, я постоянно прислушивался,нет ли поблизости бандитов Сантино, не сомневаясь, что они вот-вот вернутся.

Отведя Бьянку в безопасную золотую комнату и убедившись, чтоона надежно устроена среди свертков одежды и горящих свечей, я опять вышел наохоту, молнией передвигаясь по крышам домов, вылавливая страшнейших исильнейших городских убийц.

Уж не принес ли мой голод добра и покоя Венеции, думал я,неистово уничтожая пособников зла. А покончив с кровью, я направился всгоревший палаццо и забрал золото, припрятанное так хитроумно, что его никто ненашел.

Под конец я забрался на самую высокую крышу города, огляделВенецию и попрощался с ней навсегда. Я не знал, сумею ли когда-нибудь исцелитьразбитое сердце.

Золотой век окончился для меня агонией. Для Амадео –катастрофой. Возможно, он также завершился и для прелестной Бьянки.

Исхудавшее, почерневшее тело, практически не изменившееся,невзирая на череду убийств, убедило меня, что необходимо любой ценой вернутьсяк Тем, Кого Следует Оберегать, доверив тайну Бьянке. Несмотря на ее молодость,выбора у меня не оставалось.