Благословенная тьма - Дмитрий Черкасов

– Переживу. У тебя, небось, и прокат обуви налажен? Я не миллионер, братец. Уфологи на что живут? На благотворительные взносы…

Проводник засмеялся:

– Прижимистый вы народ, ученые!

– Так мы даже не на бюджете, у нас как бы самодеятельность… Все на голом энтузиазме, своими кровными расплачиваемся. Нас Академия наук не содержит – а хоть бы и содержала, она сама нищая…

– Да это понятно. Я что хочу сказать – напрасно жмешься. Деньги тебе, скорее всего, больше не понадобятся.

– Не каркай, – поморщился протодьякон. – Не твоего ума это дело. Лошадь мне что, за красивые глаза одолжат?

– Нет. – Ступа в очередной раз усмехнулся и надел брезентовую куртку. – Лошадь тебе в Крошкино вообще никто не одолжит – ни за деньги, ни за красивые глаза.

– Ну, продадут, – уже почти безнадежно сказал протодьякон.

– И не надейся, не продадут.

– Куркули, – раздраженно пробормотал Пантелеймон. Любовь к крестьянству выветривалась из него с поразительной скоростью.

– Да не куркули, а просто нет там давно лошадей.

– Куда же они подевались?

– Кто их знает. Я ведь неспроста запросил с тебя эту тыщу. Скоро не будет разницы – что Зуевка, что Крошкино… А потом и до нашего Бирюзова дело дойдет. Наверное, в последний раз туда еду. Жизнь дороже…

– Какое дело-то? Объясни, а то все загадками про чертей да проклятия.

– Ты сам знаешь, – уверенно ответил Ступа.

Он произнес это так, что возражать ему не хотелось и не имело смысла. Пантелеймон сдался.

– Хочешь сказать, что уже докатилось и до Крошкино?

– Ага, – Ступа распахнул дверь и замер на пороге. – Похоже на то… Пошли, а то до ночи не управимся.

– А так, что, управимся?! Я слышал – по реке туда целый день…

– Чуток поменьше.

Проводник направился к скособоченному сараю, и Пантелеймон послушно потащился за ним, не желая стоять во дворе без дела. Он должен видеть все своими глазами, каждую мелочь.

В сарае царили разгром и запустение. Любопытно, на что именно этот фрукт потратит деньги? Ведь не на самогонку же, он сам ее гонит – в темноте Челобитных приметил аппарат. Впрочем, это его не касается.

В сарае пробыли недолго, Ступа зарулил туда за веслами.

– Помочь?

– Отдыхай, ученый. – Ступа легко, словно перышки, уложил весла на плечо.

Пантелеймон пожал плечами – как угодно.

– Что ж ты – обратно ночью поплывешь?

– Лучше ночью по речке, чем в Крошкино на сеновале.

Больше протодьякон его ни о чем не спрашивал, видя, что Ступа предпочитает туманно намекать на разного рода жуткие последствия, при этом ни слова не говоря о причинах. Ладно, он сам разберется – на то и послан.

Беседа себя исчерпала. В молчании они двинулись назад по главной улице – тем же путем, каким протодьякон недавно пришел к проводнику. Ничто не изменилось, Бирюзово казалось вымершим или покинутым. Челобитных старательно раздувал ноздри, пытаясь что-нибудь обнаружить в местной атмосфере, какую-нибудь необычную примесь.

Называясь ученым, он не так уж грешил против истины. Да, он хранитель веры, ликвидатор, но, прежде чем думать о потустороннем, необходимо полностью исключить явления вполне материальные. Загвоздка в том, что он до сих пор не знает самой сути этих явлений. Ему приходится довольствоваться одним лишь сообщением Виссариона о подозрительном Павле Ликторе, который якобы вервольф. Пусть так, пусть даже вервольф – один-единственный оборотень, в существование которого верилось не без труда, все равно не смог бы навести ужас на целую область. Здесь явно кроется что-то еще.

…Вскоре они покинули деревню, свернули направо, где начинался подлесок. Вокруг Пантелеймона вновь закружила туча насекомых, почувствовав свежатину, – непривычного к укусам, изнеженного горожанина. Он шествовал в облаке и невольно завидовал проспиртованному Ступе, которого эти твари почти не беспокоили.

В конце концов, протодьякон, не выдержав, остановился, распустил узел на рюкзаке и извлек накомарник. Ступа, обнаруживший, что шагает один, тоже замедлил ход, оглянулся и снисходительно хмыкнул.

– Уже?

– Что – уже? – мрачно осведомился Пантелеймон.

– Уже прячешься, – с нездоровым удовольствием констатировал проводник. – А хотел до Зуевки переть лесом; да здесь же по сравнению с теми местами – ерунда, курорт. Вот там тебе туго придется, и накомарник не спасет. Знаешь, какие комарики там летают? Вертолеты, иначе не назовешь!

– Умеешь ты настроение поднять, – сказал протодьякон. Впрочем, что бы ни говорил Ступа, а в накомарнике идти легче. – Далеко еще до твоей речки?

– Да вот же она, – Ступа указал узловатым пальцем в сырой и сумрачный ельник.

Пантелеймон, ничего не увидев, уточнять не стал. Они вошли в ельник, который внезапно кончился обрывом. Протодьякон заглянул вниз и увидел сверкающую, бегущую ленту реки. У берега мерно покачивалось старое корыто, которое назвать лодкой можно было с большими оговорками.

– Тут шею сломишь!

– А ты не ломай…

И тут Ступа в очередной раз удивил Пантелеймона. Запойный пьяница спустился к воде так ловко, что протодьякону пришлось призвать на помощь всю свою профессиональную сноровку, чтобы повторить этот подвиг.

Вышло, впрочем, не хуже, чем у того, и проводник впервые посмотрел на Пантелеймона с толикой уважительного одобрения.

– Ты – не ученый, – покачал он головой.

– Меньше болтай, – велел ему Челобитных и, не спрашиваясь, полез в лодку.

– Мне без разницы. Я ведь и таких, как ты, возил – вот я о чем толкую. Сгинули они как миленькие. Что ученый, что кто-то еще, непонятный, – конец всяко один…