Похищение лебедя - Элизабет Костова

На следующий день мы с Робертом не смотрели друг на друга; собственно, я не знаю, смотрел ли он на меня, потому что к тому времени старалась не замечать ничего вокруг себя, кроме собственной руки с кистью. Пейзажи, написанные на том семинаре, до сих пор кажутся мне лучшими из моих работ. Они напряженные, я хочу сказать, полны напряжения. Даже я, глядя на них, чувствую в них ту каплю тайны, которая, по словам Роберта, необходима каждой картине. В тот последний день я забыла о Роберте, забыла о Фрэнке, не замечала соседей по столу, не замечала темноты и звезд, костра и даже собственного тела, свернувшегося в белой постели в конюшне. Я измоталась и крепко уснула. Я не знала, увижу ли в последнее утро Роберта, и не замечала спора между надеждой увидеть и надеждой не увидеть его. Все остальное оставалось на его усмотрение: так он устроил, ничего не устраивая.

Разъезд с семинара получился шумным, всем полагалось очистить помещение к десяти утра, поскольку на следующий день начиналась конференция психологов-юнгианцев и персонал должен был приготовить для них помещения столовой и конюшен. Я тщательно собрала вещмешок еще до завтрака. За завтраком Фрэнк, очень веселый, хлопнул меня по плечу — у него все было в порядке. Я торжественно пожала ему руку. Две симпатичные женщины из нашей группы оставили мне адреса электронной почты.

Роберта нигде не было видно, и от этого во мне что-то сжималось, но возникало и странное чувство облегчения, словно я чудом не врезалась в стену. Он мог уехать спозаранок, ведь до Северной Каролины добираться долго. Караван машин вытягивался по подъездной дорожке, многие с наклейками, два огромных старых автомобиля битком набиты художественными принадлежностями, одна машина разрисована вангоговскими вихрями и звездами, из окон машут руками, кричат друг другу на прощанье. Я загрузила свой грузовичок и решила переждать, а пока пройтись в лес, в ту сторону, куда я еще не ходила: там было достаточно тропинок, чтобы погулять минут сорок, не заходя слишком далеко. Мне понравился подлесок с обросшими лишайником еловыми сучьями и косматыми кустами, с просвечивающим за деревьями полем. Когда я вышла из леса, пробка уже рассосалась, остались только три или четыре машины. Одну из них загружал Роберт, я и не знала, что он приехал на маленькой синей «хонде», хотя могла бы поискать номера Северной Каролины. Его метод укладки, как видно, заключался в том, чтобы побросать все за задние сиденья, не утруждаясь упаковкой в коробки или ящики. На моих глазах он втиснул туда какую-то одежду, книги, складной табурет. Мольберт и упакованные холсты он заботливо уложил первыми, а все остальное, кажется, использовал как мягкую прокладку. Я собиралась молча прошагать к своему грузовику, но он обернулся, увидел меня и остановил.

— Мэри… уезжаешь?

Я подошла к нему: ничего не смогла с собой поделать.

— Как все.

— Только не я.

Меня удивила его ухмылка — заговорщицкая усмешка подростка, украдкой выбравшегося из дома. Он выглядел свежим и радостным, волосы стояли дыбом, но еще поблескивали, словно недавно из-под душа.

— Я проспал, а когда проснулся, решил поработать.

— Сходил?

— Нет, сейчас пойду.

— Куда?

Во мне почему-то просыпалась ревность и раздражение — непричастность к его тайному счастью. Хотя какое мне дело?

— Тут, в сорока пяти минутах ходьбы, край заповедника выходит прямо к побережью. У бухты Пенобскот. Я заметил, когда подъезжал.

— Тебе ведь еще до Северной Каролины добираться?

— Точно. — Он скомкал серый флисовый джемпер и вытер им ножку мольберта. — Но у меня еще три дня на дорогу, а я, если поднажму, уложусь в два.

Я стояла, не зная, что делать.

— Ну, удачи тогда. И удачно доехать.

— А ты не хочешь со мной?

— В Северную Каролину? — глупо спросила я.

Мне вдруг представилось, как я еду с ним до дома, вижу его домашнюю жизнь, темноволосую жену — нет, темноволосой была дама на его картинах — и двоих детей. Кто-то из наших говорил, что у него уже двое.

Он засмеялся:

— Нет-нет. Поработать. Ты очень торопишься?

Меньше всего на свете мне хотелось «торопиться». Он улыбался такой теплой, дружеской, обыкновенной улыбкой. Что тут опасного?