Оперативный центр. Государственные игры - Том Клэнси

Четверг, 20 часов 36 минут, к юго-западу от Виши, Франция

– В том, что я буду летать, не было даже никаких сомнений.

Пол Худ стоял за спиной Рихарда Хаузена, который пилотировал “лирджет”. Они были уже в небе Франции. Немец говорил громко, стараясь перекрыть гул двух мощных турбореактивных двигателей. Рядом с ним сидела постоянный пилот самолета Элизабет Штрох. Это была привлекательная брюнетка лет тридцати семи, ее французский и английский звучали безукоризненно. Ланг дал ей распоряжение доставить их во Францию, ждать с самолетом, сколько потребуется, и привезти всех обратно. Ее реплики в основном ограничивались переговорами с диспетчерской в Гамбурге; а теперь в Тулузе и сообщениями для пассажиров о графике полета. Если у нее и вызывали интерес рассказы Хаузена, то она этого не показывала.

До того Худ находился в салоне вместе со Столлом и Нэнси. Однако часа через полтора полета он почувствовал, что разделять общество обоих ему больше невмоготу. Со Столлом – из-за того, что тот ни на секунду не умолкал, а с Нэнси – из-за ее нежелания начинать разговор.

Рассевшись на одном из протянувшихся вдоль стен салона плюшевых диванов, Столл без конца бубнил, что никогда не считал себя командным игроком. Что он согласился на работу в Оперативном центре только потому, что был настоящим одиночкой и считал, что им нужен самодостаточный сотрудник, который любит сидеть за своим столом и разрабатывать компьютерные программы или чинить аппаратуру. Столл подчеркивал, что он совсем не “страйкер” и не обязан выходить на оперативную работу. Что он это делает не потому, что такой смелый, а только из уважения к Худу. Остальное время он сетовал по поводу возможных недоработок в “терасканере” и предупреждал, что не дает никаких гарантий.

Нэнси же, наоборот, большую часть времени сидела, уставившись в иллюминатор. Худ спросил, о чем она думает, но та так и не ответила. Он, конечно же, догадывался о чем и жалел, что не может облегчить ее состояние.

Нэнси предоставила им кое-какую информацию относительно внутренней планировки здания “Демэн”. Столл деловито совместил ее описания с поэтажным планом. Тот был получен ими из Оперативного центра с помощью пакета программ для удаленного доступа, разработанных Столлом. Благодаря расширенному каналу передачи информации на принадлежавшем Национальному бюро разведки спутнике “Гермит” основные структуры Оперативного центра были способны устанавливать беспроволочную связь с переносными компьютерами оперативников. Патентованные программы Столла увеличили пропускную способность системы “гермитлинк” с двух до пяти килобайтных блоков с использованием протокола передачи файлов Z-модема и широкополосной радиотрансляцией в диапазоне от 2,400 до 2,483 гигагерц.

Впрочем, все это не слишком помогло. Нэнси сумела рассказать им не так уж много. Она знала о расположении производственного и программного отделов. Но ей ничего не было известно о помещениях для руководителей и личных апартаментах Доминика.

Худ оставил Нэнси с ее думами, а решившего расслабиться Столла – за игрой на компьютере. Пробравшись в кабину пилотов, Пол стал слушать, как возбужденный, почти жизнерадостный Хаузен рассказывает о своей юности.

Отец его, Максимиллиан Хаузен, проходил службу в “люфтваффе”. Будучи специалистом по ведению ночного боя, он участвовал в испытаниях самолетов Хейнкеля и во время первого же боевого вылета на своем He-219 сбил пять английских бомбардировщиков “ланкастер”. В голосе Хаузена не было извиняющихся интонаций за военные подвиги отца. Служба в армии была неизбежна, и она не уменьшила ни сыновней любви, ни уважения. И все же, пока немец рассказывал о делах своего родителя, Полу трудно было не думать о семьях тех молодых членов экипажей, что были сбиты вместе с “ланкастерами”.

По– видимому, как-то ощутив мысли Худа, Хаузен сменил тему.

– А ваш отец проходил службу? – спросил он американца – Мой отец был медиком. Он служил в Форт-Маклеллане, это в штате Алабама, сращивал сломанные кости и лечил… – Худ бросил взгляд на Элизабет, – м-м…, в общем разные болезни.

– Я вас понял, – сказал Хаузен.

– Я тоже, – вставила Элизабет.

Пол почувствовал себя, как если бы он снова очутился в Оперативном центре и старается пройти по натянутому канату между политической корректностью и дискриминацией по половому признаку.

– И вам никогда не хотелось стать врачом? – продолжал допытываться Хаузен.

– Нет, – признался Худ. – Мне хотелось помогать людям, и я счел, что политика тут лучший из способов. Некоторые представители моего поколения думали, что решением могла бы стать революция. Но я предпочел поработать с так называемым истеблишментом.

– Это мудрый выбор, – одобрил Хаузен. – Революция редко становится решением.

– А как насчет вас? – поинтересовался Худ. – Вы всегда хотели стать политиком?

Хаузен отрицательно покачал головой.

– С того момента, как я научился ходить, я хотел летать, – ответил он. – Когда мне было семь лет, мы жили на ферме в Вестфалии, неподалеку от Рейна. Отец научил меня летать на моноплане “фоккер-спайдер” девятьсот тринадцатого года выпуска, который он сам же и восстановил. Когда мне исполнилось десять и я учился в боннской начальной школе, я на близлежащем летном поле пересел на двухместный биплан “букер”. – Хаузен улыбнулся. – Но я видел, как то, что казалось прекрасным сверху, превращалось в убожество, когда я был на земле. И повзрослев, подобно вам, решил помогать людям.

– Должно быть, родители испытывают за вас гордость, – заметил Худ.

Хаузен слегка помрачнел.

– Не сказал бы. Ситуация была довольно сложной. У отца было вполне определенное мировоззрение, в том числе и на то, чем должен заниматься его сын, чтобы зарабатывать на жизнь.

– И он хотел, чтобы вы летали, – утвердительно сказал Худ.