Нобелевская премия - Андреас Эшбах

Пора было приступать. Снять оставшуюся информацию, закончить разговор и перейти к делу. В противном случае я ни за что не мог ручаться.

– Она живёт вдвоём с отцом, – попытался я снова завладеть нитью разговора. Смотреть в кофейную чашку. На тарелку с пирогом. На скатерть. – Ей это было нетрудно? Какое у вас было впечатление?

– Ну, насколько я могла судить, они как-то договаривались. Она уважает его, но живёт своей жизнью, а он своей. Но я не думаю, что в этих отношениях было много тепла. Раньше – да, когда мать была жива. Тогда и отец был общительнее. – Она откинулась назад, запустила обе руки в волосы, прочесала их пальцами назад и сцепила руки за головой.

Отдавала ли она себе отчёт в том, что делает? Можно ли быть настолько далёкой от мира сего? Во рту у меня пересохло, и я взял свою чашку, пытаясь отвести глаза от её груди, которая отчётливо прорисовалась сквозь тонкий светло-коричневый пуловер и соски которой на глазах набухали.

– Общительнее? – прохрипел я, просто чтобы хоть что-то сказать. Я представлял опасность для этой женщины. Я должен был, да, я обязан был защитить её от себя самого, от этого жгута из гормонов и нейронов, который в любой момент мог сорваться с резьбы.

– Отец Кристины приходил на все школьные праздники и так далее, что с отцами случается не так часто. Однажды он даже написал пьесу для школьного спектакля, представьте себе, профессор медицины! И она прошла хорошо, хотя, на мой вкус, была избыточно жестокой.

Я понял. Её это пугало. Закроем глаза – и злой мир перестанет существовать.

Ну, сейчас ей придётся столкнуться с самой поучительной неожиданностью в её жизни.

– А вы не любите криминальные романы? – спросил я.

– В них, по мне, слишком много насилия.

– Но мир вообще полон насилия.

– Да, полон. – Она немного отодвинула стул назад, опершись спиной о стену, и поджала одну ногу под себя. Казалось, она не замечала, что теперь показывает мне не только свою грудь, но и контурный рельеф таза. – Но криминальные романы всё искажают. То, что в мире случаются ужасные вещи, ещё не значит, что весь мир такой.

Я подался вперёд. Кровь в моих жилах кипела.

– Поэтому вы и стали учительницей? Ведь школа что-то вроде резервации?

– Что? – она распахнула глаза.

Я больше не мог усидеть на стуле.

– Вы наивны, Биргитта Никвист. Вы сочинили себе добрый и романтический мир, потому что боитесь действительности и её ужасов.

– Я не наивна, – возразила она, сверкнув глазами. – Я только против того, чтобы меня лишали радости жизни.

– Вы наивны. Вы настолько наивны, что представляете опасность для себя самой, – заявил я. Жёстко, да, но лишь хлёсткие удары ещё могли помочь. – Посмотрите сами, что вы делаете. Вы пригласили меня сюда, чужого мужчину, о котором вы ничего не знаете. Я вам сказал, что я частный детектив, и вы мне поверили, только потому, что я показал вам свидетельство, подлинность которого вы никак не можете проверить. И что дальше? Вот мы здесь. Одни. Сильный мужчина и слабая женщина. Я мог бы сделать с вами что хочу, вам это не ясно?

Она взглянула на меня снизу вверх, её бездонные глаза были распахнуты, губы блестели.

– Я вам доверяю, – сказала она просто. – Вы мне ничего не сделаете.

По краям поля зрения у меня пошли мерцания и вспышки.

– Вы доверяете не тому, – прошипел я. – Я не детектив. Я арестант. Я три дня как вышел из тюрьмы, и у меня шесть лет не было секса.

Я непроизвольно шагнул к ней. Она не шелохнулась, но задышала глубже, и веки у неё затрепетали.

– Шесть лет? – прошептала она. – Это много…

Она протянула руку, коснулась меня. Быстрым, неописуемым движением соскользнула со стула, встала передо мной и взялась за молнию моего комбинезона.

– Если кто тут и наивный, – шепнула она, – так это ты, если думаешь, что я привела тебя сюда без всякого умысла…