Дикая весна - Монс Каллентофт

«Я до сих пор не знаю, кому принадлежал тот глаз, кто из них смотрел на меня, – думает Малин. – Но какое это имеет значение? Вы были близняшки, возможно, воспринимали себя как одного человека – такое часто бывает с близнецами».

На экране появляются данные Тювы Вигерё.

– Стоп, – произносит Зак. – Ты видишь то, что вижу я?

Малин затаивает дыхание.

Потом читает вслух:

– Родилась в две тысячи четвертом году, в Стокгольме, в Каролинской больнице. При рождении удочерена супругами Понтусом и Ханной Вигерё.

– Можно ли узнать, кто их настоящие родители?

– Не знаю, – отвечает Малин и, кликая мышкой, начинает поиск, но такой информации нет. Малин знает, что где-то она должна быть, – но, вероятно, недоступна в реестре учета населения в Интернете.

– Ах ты, черт! – восклицает Малин.

– Необычный случай – удочерение шведских детей, – бормочет Зак.

– И, тем не менее, такое случается, – говорит Малин. – Насколько я понимаю, это невероятная удача для родителей. Таких усыновлений – всего десять-двадцать случаев в год. Я где-то об этом читала – социальная служба предпочитает направлять таких детей в воспитательную семью.

Малин думает о своем брате. Никто не захотел его взять. Дефектный товар никому не нужен, даже собственной матери.

Они прокручивают ниже.

Смотрят на данные сестры Миры.

Само собой, то же самое.

Они возбужденно пробегают глазами по рядам нейтральных букв, формальных предложений, – и Малин чувствует, что за ними скрывается правда, скрывающая другую правду.

В интернет-базе нет информации об усыновлении.

Малин отпускает мышь, поворачивается к Заку.

– Ты не знаешь, где можно добыть информацию? В каком органе хранятся архивы?

– Понятия не имею.

Форс звонит Юхану прямо по Интернету, зная, что он сидит за своим компьютером в другом конце офисного пространства.

– Чисто юридически усыновление устанавливает суд, – говорит тот. – Думаю, в их реестре что-то должно быть. Но вам придется обратиться в бумажный архив, цифровая информация так долго не хранится. Закон об обработке персональных данных.

– Спасибо, Юхан!

Затем Малин видит Бёрье и Вальдемара, входящих в офис, – они увлечены неким новым оживленным разговором и выглядят как два друга, которые встретились после долгой разлуки.

Она подзывает их к себе. Рассказывает, чего она от них хочет, что им теперь стало известно.

К ее удивлению, ни один из них не морщит нос, не раздражается – похоже, они признают за ней авторитет, лишь говорят: «Сделаем!» – и выходят прочь тем же путем, каким вошли.

– Я скажу Свену, что вы пропустите утреннее совещание! – кричит она им вслед.

* * *

Лицо в зеркале в узком затхлом туалете ускользает от Малин, хотя она знает, что видит саму себя.

Но кто это на самом деле? Знаю ли я ответ на этот вопрос?

И она ломает голову, похож ли брат на нее.

«Как ты выглядишь?» – мысленно шепчет она и думает о девочках, красивых и милых, исполненных жизни на фотографиях в квартире семьи в Экхольмене. Нельзя сказать, чтобы они внешне так уж заметно отличались от Ханны Вигерё.

Отказные дети.

«Кто-то не захотел вас, но кто мог отказаться от двух таких чудесных девочек?

Кто бросил вас?

И никто, никто не захотел взять тебя, мой брат.

Я всегда хотела, чтобы у меня был брат, но я даже не знала, что ты существуешь».

Малин плещет водой себе в лицо. Трясет головой.

Найдется ли в архиве суда парочка адекватных бюрократов? Если дети были усыновлены в Линчёпинге, то документы должны храниться здесь.

Иначе придется продолжить поиски. И еще посмотрим, что выяснят Бёрье и Вальдемар.

* * *

Инвалидные кресла выезжают из синих фургонов подвозки, сияющих лаком в лучах весеннего солнца. Клумбы с тюльпанами, обрамляющие фасад одноэтажного здания, источают сладкий парфюмерный запах.

«Овощи», – думает Вальдемар Экенберг и вдруг замечает, как искажается лицо Бёрье Сверда, и понимает, что тот видит свою Анну во взрослых инвалидах, которых привозят сюда на реабилитацию и краткосрочное пребывание.

Сам Вальдемар всегда боялся такого конца или того, что дети, которые у них с женой так и не родились, могли бы оказаться такими. Может быть, именно из-за этого страха они так и не смогли завести детей?

– Зайдем внутрь?

Бёрье кивает.

Они нажимают на кнопку – широкие стеклянные двери центра дневного пребывания раскрываются, и они входят внутрь. В коридоре, освещенном лампами дневного света, останавливают юную блондинку в розовом халате. Называют себя, показывают удостоверения.

– Меня зовут Петронелла Нильссон, я арт-терапевт. Вы можете поговорить со мной, если хотите, занятия у меня начинаются только в одиннадцать.

Они идут вслед за девушкой в художественный класс, где на полках вдоль стен стоят баночки с кисточками, а из больших окон, выходящих во внутренний двор, струится бледный свет.

Перепачканные краской столы без стульев.

Они садятся на табуретки, и Вальдемар замечает, что у девушки веснушки – они очень украшают ее юное лицо со вздернутым носиком.

– Все это ужасно. Я не понимаю. Мы все беседовали с психологом, но все равно не можем прийти в себя. Сначала дети Ханны, а потом она сама… Даже не хочется об этом думать.

– Вы обратили внимание на что-нибудь необычное, связанное с Ханной, до взрыва бомбы? – спрашивает Бёрье.

– Нет, ничего. Мы обсуждали это между собой, но ничего не могли вспомнить. А что? Вы считаете, что бомбу подложили, чтобы убить ее?

«Она еще не знает, что Ханну Вигерё убили, – думает Вальдемар. – СМИ еще это не раскопали». И он не собирается об этом рассказывать.

– Мы стараемся работать совершенно непредвзято. Какой она была как человек?

– Она была на больничном после того, как погиб ее муж. Но начала восстанавливаться. Собственно, это была самая веселая и добрая девушка, какую только можно себе представить. Наши клиенты обожали ее, и она их любила. И своих дочерей очень любила.

– Она много рассказывала о своих детях?

– Ну да, все же так делают.

– А не рассказывала ли она о чем-то особенном?

Петронелла задумывается.

– Нет, только самое обычное – как они развивались и все такое. Что говорили и делали.

– Вам известно, что она их удочерила?

Петронелла смотрит на них с удивлением, качает головой.