Беннетт. Охота - Беннет

– Что произошло затем, мисс Ашфорд? – обратилась к Шанели брат Моубрей. Брат Моубрей прямо-таки чует, когда ученики отвлекаются, а Шанель (как и я) в то утро не могла сосредоточиться на чтении. Она уже двадцать минут подряд таращилась в окно, где мелкий дождик капал на спортивное поле. Вздрогнув, она уткнулась в свой экземпляр Овидия и ткнула безупречным белым полумесяцем ногтя в нужную строку.

– Охотник превратился в добычу, – запинаясь, переводила она. – Собак обуяла волчья ярость, они разорвали его в клочья, как оленя.

– Все правильно, – сказала брат Моубрей. Брови у нее оставались черными, хотя волосы в пучке уже седели, и она выразительно поводила бровями, когда разволнуется. И в этот раз тоже.

– Пятьдесят псов разорвали Актеона в клочья, как оленя! – Она только что не облизывалась. – Античные авторы спорят об именах этих псов, – пустилась она объяснять, – но это, разумеется, уже не столь существенные детали. Овидий именует их Аркад, Ладон, Тигрис…

Тут я отключилась. Если сестра Моубрей собирается перечислить пятьдесят псов, можно помечтать о Лонгкроссе.

На уроке истории брата Стайлс тоже привлекли кровавые подробности. Она пустилась рассказывать о Джан-Марии Висконти, бездарном князе эпохи Ренессанса, у которого в жизни, похоже, была одна задача: разрушить созданное предками могущественное герцогство. И даже на этом уроке нашлось место охоте.

– Разумеется, более всего Джан-Мария прославился своим необычным хобби, – заявила брат. – Он был великим охотником, но добычу себе выбирал не среди животных.

Она поднесла книгу к длинному носу, скосила глаза.

– «Для забавы он устраивал травлю человеческую, и его выжлецы разрывали людей на части», – зачитала она. – Мистер Джадиджа, поясните нам значение старинного слова «травля».

Шафин откашлялся:

– Травля – это преследование, охота.

– Совершенно верно! – подхватила брат Стайлс. – Охота!

Ее глаза сияли зловещим светом.

– Добычей Джан-Марии стали его слуги, он травил их собаками для потехи, и, если кто-то оказывался непроворным и ему перегрызали горло, он попросту нанимал новых. Неудивительно, что его прозвали Джан Жестокий, – но эти слова брат произнесла без осуждения, скорее… с восторгом.

У меня мурашки побежали по спине.

Завершала первую половину семестра месса на Юстициум. Как всегда, мы пели псалом 41 «Как лань стремится к потокам воды, так стремится моя душа к Тебе, Боже!». Потом поднялся отец настоятель, и, кроме обычной ерунды – какие мы все молодцы и как хорошо учились, у кого какие оценки, какие команды победили в каких играх, – наш аббат также выбрал для проповеди тему – ага, вы угадали – охоты. Нас в очередной раз угостили притчей об основателе школы Айдане и его олене.

Внимание рассеивалось, я повернулась полюбоваться святым в витраже окна, однако взгляд мой так и не добрался до окна, уткнувшись в шесть идеальных затылков. Средневековцы сидели впереди, в нескольких рядах от меня. В одинаковой позе, скрестив ноги так, чтобы демонстрировать разноцветные гольфы, знак привилегированного статуса. Пирс, Куксон, Эсме, Шарлотта, Лара. И рядом с Ларой – Генри де Варленкур. Я поймала себя на том, что уставилась ему в затылок, изучаю завиток уха, и как блестят коротко подстриженные светлые волосы ближе к шее, а длинные и еще более золотистые кудри короной окружают макушку. Было тепло, но меня пробила дрожь. Трудно было поверить, что мне предстоят выходные в его доме.

Вдруг наступила странная тишина. Аббат с кафедры смотрел прямо на меня, его приятная физиономия выражала снисходительное недоумение.

– Вы не удостаиваете нас вниманием, мисс Макдональд?

Щеки вспыхнули: вся школа обернулась поглазеть на меня, даже Средневековцы. Глядели они довольно-таки высокомерно, за исключением Генри, который загадочно мне улыбнулся, отчего мое сердце затрепетало.

– Как я говорил, – загромыхал аббат, педалируя звук, незлобно посмеиваясь надо мной. Он подтолкнул очки выше к переносице и зачитал отрывок из жития, которое покоилось перед ним на старинном лектории. Я сосредоточенно слушала, хотя могла бы повторить этот отрывок наизусть: – «Благословенный святой, когда выжлецы подбежали совсем близко, дотронулся рукой до оленя и сделал его невидимым. Таким манером выжлецы, ничего не заметив, пробежали мимо и не коснулись зверя ни единым зубом, после чего Айдан вновь сделал оленя видимым для человеков, и шерсть его, и рога стали зримы, и олень отправился своим путем с миром».

Из часовни я вышла с полной уверенностью, что аббат знает, чем я буду заниматься в выходные, и специально ко мне обращал свою проповедь.

Когда я приплелась после мессы в комнату, у меня в желудке словно акробаты кувыркались. Из окна я наблюдала, как яркие дорогие автомобили прибывают на подъездную дорожку и снова отправляются в путь: родители забирали своих крошек, а из окон с завистью смотрели на них бедолаги, остававшиеся на выходные в школе. Те, у кого родители жили в других странах (таких было множество), служили в армии (тоже немало) и отпрыски иноземных королей (два-три). Я оказалась в числе счастливчиков, мне выпали великолепные выходные, и дело оставалось только одно: уложить вещи. Я уже было упаковалась, когда собиралась к тете Карен, но с тех пор разобрала свой чемодан, понимая, что наряды, предназначенные для Лидса, в Лонгкроссе не проканают. Вообще-то я понятия не имела, какая одежда приемлема в Лонгкроссе. Но помощь не заставила себя ждать.

Глава 5

Когда я поднялась по лестнице на свой этаж Лайтфута, меня уже дожидалась, сидя на подоконнике, Эсме Доусон.

Разделенные свинцовыми полосами ромбы окна отбрасывали пересекающиеся тени – Эсме как будто оказалась внутри сети. Она сидела в изящной позе и глядела в окно, словно позировала для фотосессии модного журнала. Наверняка специально так устроилась, чтобы я застала ее именно в таком виде.

Она изящно выпрямилась, когда я подошла к двери.

– Привет, – сказала она. – Формально мы друг другу не представлены. Я Эсме.

– Грир, – настороженно ответила я.

Она пожала мне руку – честное слово. На пальце сверкнула золотая печатка, в точности как у Генри.

– Как жизнь? – спросила она.

Никогда, буквально никогда в жизни мне такого вопроса не задавали. Знаю, так приветствуют друг друга персонажи в старых комических сериалах, но в реальной жизни слышать не доводилось. Я подумала: значит, так принято у Средневековцев. И как же отвечать на этот вопрос? В голове пронеслось несколько вариантов ответа. «По правде говоря, Эсме, пока толком не пойму. До сих пор ты и две другие сирены высмеивали меня, изображали провинциалкой из „Улицы коронации“^[5], а теперь вдруг ты милая-мягкая, словно свежий пирожок…» Но конечно же ничего подобного я вслух не произнесла. Я была счастлива, что со мной вообще заговорили.