Жена между нами - Грир Хендрикс

Это был самый откровенный из всех наших разговоров. Я спрашивала себя, должна ли была умереть моя мать, чтобы он наконец состоялся. Но, возможно, дело было не в ее смерти. Возможно, причиной было то, что произошло, когда мы вернулись с гала Алвина Эйли, за два дня до того, как мы об этом узнали.

– Я люблю тебя, – сказал он.

И тогда я протянула к нему руки. Его рубашка намокла от мыльной воды.

– Мы теперь оба сироты, – сказал он. – Мы всегда теперь будем семьей.

Я крепко держала его в объятиях. Держалась за свою надежду.

* * *

Той ночью мы занимались любовью впервые за долгое время. Он держал в ладонях мое лицо и смотрел мне в глаза с такой нежностью и тоской, что я почувствовала, как что-то внутри меня отступило, как будто ослабили тугой плотный узел. После он держал меня в объятиях, и я думала о том, каким он может быть добрым.

Я вспоминала, как он платил за лечение моей матери, как ходил на открытие выставок тети Шарлотты, даже если для этого приходилось отменять встречу с клиентом, и как в каждую годовщину папиной смерти приходил домой с пинтой ромового мороженого с изюмом в белом бумажном пакете. Это было папино любимое мороженое, и он всегда его заказывал, когда увозил меня из дома в мамины дни без света. Ричард раскладывал его по тарелочкам, и я рассказывала ему об отце всякие не слишком важные вещи, которые без этого покрылись бы пылью и были забыты – как отец, например, несмотря на свою суеверность, разрешил мне, маленькой девочке, взять в дом черную кошку, в которую я просто влюбилась. В эти вечера мороженое таяло у меня на языке, наполняя рот сладостью. Я думала о том, какие щедрые чаевые Ричард всегда оставлял официантам и таксистам, как много жертвовал на благотворительность.

Увидеть в Ричарде хорошее было несложно. Моя память с легкостью предоставляла мне эти воспоминания, как колесо, которое легко ложится в специально вырезанные для него пазухи.

Он обнимал меня, и я смотрела на него. Лицо едва можно было разглядеть.

– Пообещай мне, – прошептала я.

– Все, что угодно, любимая.

– Пообещай, что с сегодняшнего дня все будет только хорошо.

– Обещаю.

Это было первое данное мне обещание, которое он не выполнил. Потому что с того дня все пошло только хуже.

* * *

На следующий день мы вылетели в Нью-Йорк. Самолет поднялся в воздух; я смотрела, как карта города за окном дрожит и ширится. Я была рада уехать из Флориды. Смерть здесь расползалась вокруг меня концентрическими кругами. Мама. Папа. Мэгги.

Значок, который я выбросила, был не мой. Я должна была вручить его Мэгги после того, как она официально будет посвящена в члены сообщества. Но вместо того чтобы отпраздновать конец испытаний бранчем, мы с «сестрами» пошли на похороны.

Я никогда не рассказывала матери, что произошло после похорон; ее реакция была бы непредсказуемой. Вместо этого я позвонила тете Шарлотте, но и ей не призналась, что была беременна. Ричард тоже знал только часть истории. Однажды, когда я проснулась в его постели от ночного кошмара, я объяснила, почему никогда не хожу одна поздно вечером, почему у меня в сумке всегда лежит перцовый баллончик, а на тумбочке возле кровати – бейсбольная бита.

Лежа в объятиях Ричарда, я рассказала, как пошла выразить свои соболезнования родным Мэгги. Ее родители ответили слабым кивком – они, казалось, впали в оцепенение и потеряли способность говорить. Но ее старший брат, Джейсон, который, как и я, был на последнем курсе университета Грант, сжал мою протянутую руку. Не в знак приветствия. А чтобы я не могла сбежать.

«Это все ты», – выдохнул он. У него изо рта пахло перегаром, белки его глаз были пронизаны сетью алых сосудов. У него была бледная кожа, как у Мэгги, веснушки Мэгги и, как у Мэгги, рыжие волосы.

«Мне так жа…» – начала было я, но он еще сильнее стиснул мою ладонь. Казалось, он хочет перемолоть мне кости. Кто-то протянул к нему руки для объятия, и он выпустил меня, но я чувствовала, как его глаза повсюду следуют за мной. Другие девочки из сообщества остались на прием в здании церкви, а я, выждав несколько минут, выскользнула на улицу.

Но, выходя из двери, я столкнулась как раз с тем, кого пыталась избежать: с Джейсоном.

Он стоял один на ступеньках, ритмично похлопывая по ладони пачкой красных «Мальборо». Я попыталась втянуть голову в плечи и проскочить мимо, но меня остановил его голос.

«Она мне про тебя рассказывала».

Он щелкнул зажигалкой, прикурил, глубоко втянул воздух и выдохнул струйку дыма.

«Она страшно боялась этих испытаний, но ты сказала, что ей поможешь. Ты была ее единственной подругой в этом клубе. Где ты была, когда она умерла? Почему тебя не было рядом?»

Я помню, что сделала шаг назад; его глаза приковывали меня к месту так же, как на похоронах, когда он схватил меня за руку.

«Мне очень жаль», – повторила я, но от моих слов ярость на его лице, кажется, вспыхнула с еще большей силой.

Я начала медленно отступать, вцепившись в перила, чтобы не упасть. Брат Мэгги не отрывал от меня взгляда. Не успела я ступить на тротуар, как он снова заговорил хриплым, глухим голосом.

«Ты никогда не забудешь, что сделала с моей сестрой, – его слова ударили меня как кулаком. – Я об этом позабочусь».

Но мне не нужны были его угрозы, чтобы постоянно возвращаться мыслями к Мэгги. Я не могла не думать о ней. Я так и не вернулась больше на тот пляж. Нашему сообществу назначили испытательный срок, запретив проводить мероприятия до конца года, но не поэтому я нашла себе работу официанткой в университетском пабе по четвергам и субботам. Вечеринки и дискотеки больше меня не интересовали. Я откладывала понемногу часть полученных чаевых и, накопив несколько сотен долларов, нашла адрес приюта для животных «Мягкие лапки», в котором Мэгги была волонтером, и начала делать анонимные взносы в память о ней. Я пообещала себе отправлять деньги каждый месяц.

Я знала, что эти скромные пожертвования не искупят моей вины, не отменят моей роли в гибели Мэгги. Я знала, что всегда буду носить это в себе, всегда буду спрашивать себя, что бы могло произойти, если бы я не бросила на полпути девочек, идущих на пляж. Если бы я отложила разговор с Дэниэлом хотя бы на час.

Ровно месяц спустя после смерти Мэгги я проснулась, услышав визг одной из «сестер». Я побежала на первый этаж в трусах и футболке и увидела перевернутые стулья, разбитую лампу и ругательства, написанные черной краской из баллончика на стене гостиной: «Суки». «Шлюхи».

И сообщение, которое, я знала, было адресовано мне: «Ты ее убила».

Я не дыша смотрела на три слова, провозглашающие перед всеми мою виновность.

Девочки продолжали одна за другой спускаться вниз, а президент звонила охране кампуса. Одна первокурсница начала рыдать; я видела, как двое других отделились от остальных и шептались в уголке. Мне показалось, что они украдкой посматривают на меня.