Наказать и дать умереть - Матс Ульссон

Поскольку я стоял, колени мои задрожали. Я чуть не упал от неожиданности.

Некоторое время я молча пялился на нее как идиот.

– Извините за внезапное вторжение, – смутилась Бодиль. – Наверное, мне следовало позвонить или зарегистрироваться…

– Нет-нет. Просто я…

– Я могу…

– Нет-нет, входите, пожалуйста, – забеспокоился я. – Извините… Добро пожаловать.

Она подколола волосы, но несколько прядей свисало с затылка и с боков, падало на лоб. На Бодиль было белое платье в голубой цветочек и широкий ремешок на талии. Пока она поднималась на террасу, я отметил, что на ней нет лифчика.

Сам же я стоял перед дамой босиком, в боксерских шортах и футболке, до того выцветшей, что разглядеть рисунок или надпись на ней было невозможно. Я давно забыл, какого она цвета.

– Я лишь хотел сказать… вы сегодня загляденье, – пробормотал я.

Бодиль улыбалась.

Мне пришлось придержаться за стену, чтобы снова не потерять равновесия.

– Хотите кофе? – предложил я, собравшись с духом. – Может, чего-нибудь поесть?

– Кофе, пожалуйста, – кивнула она.

Я показал ей дом, и, когда вода закипела, мы снова сели на веранде.

– Это ваша дача или снимаете? – поинтересовалась она.

– Ни то ни другое, – объяснил я. – Симон, точнее, Симон Пендер арендует помещение под ресторан, в том числе и этот дом. Но сам живет в Энгельхольме. Мы давно знаем друг друга, и он пригласил меня пожить здесь. Дальше посмотрим. Не уверен, что будем заниматься этим и в будущем году. Держать ресторан на побережье – хлопотное дело.

– А я здесь никогда не была, – призналась Бодиль.

– В детстве я проводил в этих местах каждое лето, – улыбнулся я. – То есть не именно здесь, в Сольвикене. У родителей был домик неподалеку.

– Но сами-то вы живете в Стокгольме?

– Жил до сих пор.

– А родились в Мальмё.

Это прозвучало как утверждение, а не вопрос.

– Не могу этого отрицать.

Она посмотрела в сторону моря. При хорошей погоде отсюда виден Энгельхольм, Вейбюстранд, Тореков, вплоть до Халландс-Ведерё.

– Здесь красиво, – заметила Бодиль.

Когда дождь закончился, я надел рубашку и джинсы и предложил ей осмотреть окрестности.

Я уводил ее от Сольвикена. Чем дальше мы забредем, тем больше времени понадобится на возвращение, тем дольше Бодиль Нильссон пробудет со мной.

Ее дочь родители забрали на выходные в Тиволи, в Копенгаген.

– Терпеть не могу аттракционы, – призналась Бодиль.

– Ты выросла с мамой? – поинтересовался я.

– Одно время папа работал в США, и мы жили врозь. Но потом папа вернулся.

Она ни словом не помянула мужа, и я воздержался от расспросов. Не стоит будить спящую собаку.

Мы ели мороженое в гавани неподалеку, и я показал Бодиль место, где зимой во время шторма накрыло пирс и волны вынесли рыбацкие лодки на берег.

– Останешься на обед? – спросил я.

Мы возвращались в Сольвикен по горной тропинке. Я не терял надежды угостить Бодиль обедом. Она взглянула на часы:

– Мы припозднились.

В Сольвикене она первым делом позвонила отцу, выяснила, что они еще не вернулись из Копенгагена, и осталась на обед.

– Только, пожалуйста, без дурацких шуток, – прошипел я Симону.

– Но может, дама хочет послушать…

– Не хочет.

– Только один анекдот…

– Я прибью тебя клюшкой для гольфа.

– О’кей, о’кей. Никаких шуток, как скажешь. – Симон, вздыхая, поковылял из кухни.

Он вел себя безупречно, даже поставил на стол вазу с цветами.

Мы устроились за столиком у окна с видом на море.

Симон принес два сухих мартини:

– Надеюсь, дама не возражает. Харри обычно принимает это перед едой.

Когда он ушел, Бодиль шепнула мне, перегнувшись через стол:

– Я не могу пить, я за рулем.

– Зачем тебе уезжать так скоро? – удивился я.

– Мне надо быть дома к возвращению родителей.

– А почему бы твоей дочери не остаться у них? – предложил я. – Я слышал, дети любят ночевать у дедушки с бабушкой.

Она задумалась.

– А где ты меня положишь?

– У себя.

– Думаешь, я такая дешевка? – Она не улыбалась.

– Я могу лечь на диване, могу в машине или в ресторане, хоть просто здесь, на стуле. Наконец я могу взять такси до Хельсингборга…

– Хорошо, – перебила она. – Мне нужно позвонить.

И ушла с мобильником.

Она долго говорила с кем-то. Смеялась. Завершив разговор, сунула телефон в сумочку и вернулась к столу.

Села. Подняла бокал с мартини:

– За тебя, Харри Свенссон!

– За тебя, Бодиль Нильссон!

Я так растрогался, что, кажется, прослезился.

– Но у меня нет зубной щетки, – забеспокоилась она.

– У меня найдется неиспользованная.

– Я лягу на диване, если ты не против. Не хочу прогонять тебя с кровати. А Майя переночует у родителей, они будут рады. У папы в подвале что-то вроде домашнего кинотеатра, она будет смотреть фильмы, пока не заснет.

О муже по-прежнему ни слова. Зато я узнал, что ее дочь зовут Майей.

Симон принес нам две порции карпаччо с сырым яичным желтком и по бокалу красного калифорнийского, которое называется «десять минут на тракторе». Все, разумеется, бесплатно.

Потом была тушеная рыба по-литовски – с некоторых пор наше фирменное блюдо. Один повар уже четыре дня не выходил на работу, и Кшиштофас, мой напарник по грилю, получил возможность показать, на что он способен. Теперь ему не нужно было мешать раствор на стройке. Он трудился на кухне с утра до вечера и выглядел довольным.

Симон принес новозеландский совиньон-блан, а я все говорил и говорил. Я умолчал о попытке поджога моего дома, зато рассказал о чудаках в Сольвикене и его окрестностях: о братьях, которые живут друг с другом, о сестрах и братьях, которые живут друг с другом и не хотят обзаводиться собственными семьями. Наконец я опомнился:

– Я много болтаю?

– Ничего, – успокоила Бодиль. – Мне интересно.

– Я всегда завожусь, когда выпью слишком много кофе.

– Но ты не пил кофе после обеда, – удивилась она.

– Может, именно поэтому.

– Не волнуйся. – Она положила ладонь на мою руку. – Я здесь и никуда не денусь.