Меморист - М. Дж. Роуз

Среда, 30 апреля, 14.08

Покачиваясь в закрытой кабинке колеса обозрения на высоте двести футов над землей, Меер обвела взглядом раскинувшийся внизу город.

— Это же какое-то сумасшествие.

— Лучшего выбора у нас не было. Два трамвая остановились рядом так удачно, что если бы кто-то и следил за нами от той остановки, где мы сели, то увидеть, как мы пересели из одного трамвая в другой, все равно было невозможно.

— Ну, а теперь?

— А теперь мы будем ждать. Переведем дыхание. Полюбуемся на закат.

— А затем?

— Гостиница.

— Ты хочешь сказать, другая гостиница?

— Да, не «Захер», где ты поселилась. Мы найдем что-нибудь другое.

— Когда можно будет позвонить Малахаю? И моему отцу? Нам обязательно нужно предупредить папу.

— Как только мы устроимся в гостинице.

Кабина качнулась от порыва ветра, и Меер почувствовала, как у нее внутри все оборвалось.

— Я хорошо помню тот эпизод из «Третьего человека»[25], — сказала она. — Мы изучали этот фильм из-за партитуры для цитры, на курсе музыки для кино, который я слушала в школе Джульярда.

— Это помнят все — цитру и тот эпизод.

— Фильм очень страшный, но ведь Вена действительно страшный город, не так ли?

— Да, за элегантными фасадами скрываются отвратительные тайны и грязные тени. Вена подобна красавице, прячущей за спиной пистолет.

Голос Себастьяна вызвал у Меер мурашки, и она, отвернувшись, устремила взгляд на миниатюрный город внизу.

— Какая в этом фильме есть знаменитая фраза про вид на город? — спросила Меер.

— Это один из моих самых любимых фильмов. К тому времени как они поднимаются на колесе обозрения, Холл и Мартину уже известно про разведенный пенициллин и про то, что Гарри Лайм убивал людей ради собственной выгоды. Коррумпированный человек, олицетворяющий коррумпированное государство. Сидя в одной из этих самых кабинок и любуясь этим самым видом, Лайм предлагает Мартину посмотреть вниз и спрашивает, почувствует ли тот сожаление, если одна из маленьких точек на земле остановится навсегда. «Если я предложил бы вам по двадцать тысяч фунтов за каждую остановившуюся точку, старина, неужели бы вы и правда отказались от моих денег? Или же быстро подсчитали бы, сколькими точками можно пожертвовать?»

— У меня осталась в памяти другая фраза.

Ветер набирал силу, и кабина все больше раскачивалась из стороны в сторону. Себастьян улыбнулся, и Меер показалось, что его взгляд зажегся дьявольским огнем героя Орсона Уэллса, когда он процитировал:

— «Вот Италия. Тридцать лет ей заправляло семейство Борджиа. Войны, ужас, смерть, кровопролитие — но страна породила Микеланджело, Леонардо да Винчи, Возрождение. А в Швейцарии — братская любовь, пятьсот лет демократии и мира; и что она создала? Часы с кукушкой».

— Она самая. Мы в школе Джульярда играли в игру: что ты дашь за то, чтобы сотворить что-нибудь прекрасное и вечное.

— Все мы играли в разновидность этой игры.

«Или что ты дашь за то, чтобы спасти любимого человека?» — подумала Меер, но вслух ничего не сказала, так как в этот момент кабина с резким рывком двинулась вниз. Они возвращались на землю, фигурки людей становились все больше, а затем прогремел раскат грома, небеса разверзлись, и по стеклу кабины застучали тяжелые, жирные капли. Через несколько минут кабина остановилась.

— Теперь мы в полной безопасности, — сказал Себастьян.