Последний пророк - Александр Каменецкий

…Грузовик, в который мы пересели, оказался старым и раздолбанным. С трудом выбирался из песчаной трясины, задыхался, карабкаясь в горку. Я размышлял над словами Томаса. В чем-то он был, наверное, прав. О вероятной долларовой катастрофе пишут все экономические журналы, и не первый год. Эта вещь очень реальна. Она может произойти со дня на день. И американцы действительно хотят править миром, факт. После развала Союза у них не осталось конкурентов. Они навязывают свои правила игры. И я не думаю, что это хорошо. В любой момент может подняться в воздух эскадрилья и нанести удар туда, куда укажет анкл Сэм. Легко. Сколько раз по ти-ви сообщалось, что ракеты по ошибке поражали бомбоубежища, больницы, падали в жилые кварталы… За это никто не понес ответственности, никого не разжаловали, не судили. Почему? Почему на Россию, которая воюет с чеченскими боевиками, давит весь мир, а президент Соединенных Штатов никогда ни в чем не виновен? Хотя после 11 сентября они имели полное право сбросить на Афганистан и Абу Абдаллу, который там прячется, ядерную бомбу…

И все-таки в его рассуждениях скрывался подвох. Неуловимый, но отчетливый. Всю эту иезуитскую логику можно было разрушить одним щелчком. Одним убийственно точным аргументом. Но каким? Я не знал. Для того чтобы спорить с Томасом, нужно было знать Истину. Действительно знать ее. Как все обстоит на самом деле. И выложить ему эту Истину, прихлопнуть ею, как кровожадного комара. Но как это сделать? Как докопаться до сути? Я вдруг почувствовал, что от знания мною окончательной Истины бытия сейчас зависит очень многое. И в первую очередь моя собственная жизнь. Жизни моих близких. Ведь с ними бесполезно, бессмысленно воевать. У них есть Аллах и шариат, это сильнее ракет и бомб. Вопрос лишь в том, действительно ли Бог таков, каким они его считают. И таковы ли мы, какими нас изображает Томас. Где, где зарыты эти чертовы ответы? Не знаю, не знаю, не знаю!!

— Что сейчас творится в стране? — спросил я, чтобы хоть как-нибудь сменить тему.

— Юсуф Курбан предал нас, — ответил, дымя сигаретой, Томас. — Мы помогли ему стать президентом, а он нас предал как последняя грязная собака.

Расскажите подробнее, — попросил я.

— Когда отряды шейха Халида захватили столицу и Юсуф был объявлен президентом страны, он заявил, что станет посредником между муджахидами и янки, окружившими посольство. Американцы хотели вывезти святого муллу Омара и судить его. Пока они там разбирались, что к чему, генерал Абделькадер Дустум взял город в кольцо. Наших сил было еще недостаточно. И янки были на его стороне. Шейх Халид положил в том бою всех своих людей и сам принял смерть как герой. Юсуф испугался, понял, что ему конец. И сдался американцам. Проник на территорию посольства и остался там. Он сделал все, чтобы муджахиды не взяли посольство штурмом, тянул время… Потом генерал Дустум вошел в столицу и объявил президентом самого себя. А Юсуфа янки всучили ему как премьер-министра. Все, все сговорились между собой…

— Что же случилось с муллой Омаром?

— Аллах даровал ему мученический венец. Сейчас он в Нью-Йорке, в тюремной камере. Его судят кафиры. И приговорят скорее всего к пожизненному заключению. Но мы отомстим. Абделькадер Дустум будет повешен, а предатель Юсуф Курбан — четвертован.

Это было произнесено с такой интонацией, что я поверил: так и случится. И еще возникло предчувствие: мне суждено все это увидеть. Своими глазами.

— Аллах уже обрушил свои кары на Юсуфа, — продолжал говорить Томас, выкручивая руль. — Его жену нашли позавчера в ее квартире мертвой. Кто-то с благословения Аллаха перерезал ей глотку. А дочь, говорят, исчезла. Скотленд-Ярд разыскивает ее вторую неделю. Так что и ему не избежать расплаты.

Интересно, мелькнула мысль, а что, если этот человек узнает, в каких отношениях с семейством Курбан состою я? Хотя я и не состою с ними в каких-либо отношениях…

До самого вечера ехали молча: похоже, первая фаза моей идеологической обработки подошла к концу. Вечереет здесь быстро, но в пустыне — совсем по-другому. Солнце соскользнуло к горизонту незаметно. Огромный кроваво-красный шар словно рана в живом теле. Косые лучи легли среди барханов, и они заискрились тусклым червонным золотом. Казалось, что пустыню накрыли огромным куском тонко вытканной парчи, так богато она смотрелась на закате. С другой, противоположной закату стороны неба набегали лиловые тени. Заползали, змеясъ, в ложбины, прятались в основании барханов. Топили, растворяли в себе золото. Казалось, мы опускаемся в глубокую темную воду. Что субстанция, из которой сделано небо, остывая, стекает в горячий песок. Стало ощутимо прохладно, свежо. Наконец солнце, коснувшись линии горизонта, взорвалось на полмира алым всплеском затухающих протуберанцев. Закат был колоссальным, как будто я присутствовал при рождении или смерти звезды, а еще точнее — при сотворении мира. Грандиозное зрелище: великанское светило погружается, раскаленное, в топкую лиловую пучину. В царство тьмы. Тает с неслышным шипением, и из его лопнувших артерий хлещут в небо пылающие сгустки. Оплывает, растворяется багряница, и из-за барханов в полный рост величественно встает ночь. Все это вершится у тебя на глазах. Мир, Вселенная оживает, приходит в движение. Становишься свидетелем великих событий, благоговеешь перед мощью космических сил. Перед их очевидным, явленным присутствием. Просто не можешь отрицать Бога, стоя в этой пустыне, наблюдая этот закат. Бог скрывается где-то рядом. На расстоянии протянутой руки велит окончиться дню и наступить ночи. Прячется за сценой, как режиссер. Тебя от него отделяет всего лишь линия горизонта. И ни во что не нужно верить. Достаточно просто смотреть.

Очень скоро сделалось совершенно темно. Луна еще не взошла, а звезды, лучившиеся мощно на крутом небосклоне, не освещали дороги. Томас, включив фары, гнал машину среди барханов, повинуясь, видимо, своей интуиции. Да и дороги почти все время не было. Лишь под конец мы выкарабкались на нечто твердое, утрамбованное. Погнали быстрее, увереннее, легче. Спустя четверть часа я увидел огни палаточного городка. Томас притормозил. Из-за бархана бесшумно вынырнули несколько человек с автоматами. Он выпрыгнул из машины к ним, бросил несколько слов, и нас пропустили. Подъехав поближе, я увидел и саму базу: дюжина простых армейских палаток, и одна покрупнее, шатром — в центре. Миновали еще два поста: люди-тени в черном с ног до головы, беззвучные, подкрадываются как кошки. Может, они и не в черное были одеты, в темноте не разглядеть. Наконец добрались и до лагеря. Там еще не спали: люди копошились около палаток, жгли невысокие костерки, приглушенно болтали. Звучала вдалеке музыка. Появился, видимо, командир: что-то коротко объяснил Томасу, велел идти за ним. Жилище для нас было приготовлено заранее. Заползли под брезент, зажгли фонарик. Наскоро попив воды, я забрался в спальный мешок и отключился. Слишком устал за день.

Разбудил меня, очень рано, крик муэдзина. Протяжный, зычный, на высокой, надтреснутой ноте. Томас растолкал меня. Сам он уже был на ногах — подтянутый, выбритый, свежий. Улыбался. Что-то в нем оставалось непередаваемо американское, западное. Очочки блестели, пах зубной пастой. Сейчас проглотит кофе с сандвичем — и на службу, в университет.