Последние записки красивых девушек - Линн Уэйнгартен

5 лет, 3 месяца и 15 дней назад

Потом Делия объяснит Джун, что найти лучшую подругу то же самое, что найти настоящую любовь: как встретишь свою, сразу поймешь. Однако правда состоит в том, что на самом деле все было не совсем так.

Это случилось через две недели после начала шестого класса, когда Делия первый раз пришла в новую школу и стояла как дура перед всем классом, а училка ее представляла. Мама только что вышла замуж за какого-то придурка, и они переехали жить к нему в дом. Делия не скучала по старой школе: дела там пошли так хреново, что она предпочла бы все это забыть. Но и в новой школе она учиться не хотела. На самом деле она предпочла бы вообще не жить. Ей было больно жить, съедаемой изнутри тревожным, злым огнем. Порой боль была нестерпимой.

Но в самый первый день, когда она увидела Джун, прожорливый огонь стал ослабевать. Он превратился в бездонное, неуемное желание – оно тоже причиняло боль, но другую. Чего же она хотела? Сама не знала. Нет, точно не трахаться с Джун. Скорее, она хотела ее съесть. Глядя на светловолосую девчонку с широко поставленными кроличьими глазами, которая сидела на три парты позади, Делия чувствовала неутолимый голод. Хотелось схватить эту девочку и проглотить ее, прямо вместе с косточками, просто проглотить целиком – и все.

Разумеется, такое никому не скажешь, тем паче новой подруге в новой школе. Поэтому Делия сделала то, что считала нормальным – она понимала, что нормально, а что нет, по крайней мере в большинстве случаев! Она пригласила эту девочку, а звали ее Джун[3]– и это имя прекрасно ей подходило! – погостить к себе с ночевкой.

Джун с удивлением и восторгом распахнула свои милые голубые глаза. И согласилась.

В тот вечер отчим Делии работал допоздна, как обычно, и Делия сказала маме, что они закажут пиццу и будут ужинать у себя в комнате. И мама не стала возражать (она никогда больше ей не возражала, что было даже несколько огорчительно), потому что, похоже, с тех пор, как этот мешок с дерьмом появился в их жизни, она не могла спорить, разучилась, что ли. Зато теперь Делия делала все, что захочет.

Наверху в своей комнате, рядом с Джун, Делия толком не могла есть и сидеть на месте. Ее переполняла бешеная энергия, и она без устали ходила по комнате, указывая на предметы, словно безумный гид на экскурсии в музее. Вот маленький зимний пейзаж (Делия стащила его в благотворительной лавке); вот вишневая веточка (она завязала ее узлом с помощью языка); вот пузырек из-под пилюль, где хранился секретный план ее побега (она таскала таблетки, когда никто не видит, из аптечки в маминой комнате). Один раз даже подержала все таблетки во рту. Джун она соврала, будто это мятные пастилки.

Джун смотрела на все с благоговейным страхом, буквально излучая свет и добро.

В двенадцатом часу явился Мешок с дерьмом и начал орать на мать за закрытыми дверями спальни. У Делии внутри снова заполыхал огонь, но она сделала три глубоких вдоха и выдоха, улыбнулась, как будто все в полном порядке, и сказала Джун, что пора смываться.

Она забралась на подоконник и спрыгнула в траву. Джун постаралась делать вид, будто ей не страшно, – это было так забавно! – и тоже прыгнула. Пару раз они прошлись туда-сюда по улице. Засунули одуванчики в чужие почтовые ящики (Джун считала это верхом хулиганства). Потом подглядывали в окно за семнадцатилетним соседом. Смотрели, как тот переодевается, а он разделся только до трусов и задернул шторы. «Облом!» – сказала Делия. А потом ухмыльнулась, как будто это очень весело, как будто позавчера она не предложила ему отсосать (он отказался и, судя по его виду, от такого предложения реально охренел). Ну и фиг с ним. Сейчас, когда Джун рядом, ей все это было по барабану. Делия хотела сделать что-нибудь такое, что навсегда связало бы их вместе. Что обычно делают нормальные люди? Что можно сделать?