Год Людоеда. Время стрелять - Петр Кожевников

Лицо у дяди Мирона было свекольного цвета. Красными нитями на нем выделялись множественные сосуды. При знакомстве Павел подумал о том, что лицо старика чем-то напоминает прозрачную офисную технику, на которой можно прочесть все провода.

Держался дядя Мирон бодро, и вряд ли кто-либо смог догадаться о том, что у этого человека тяжелая, беспросветная жизнь. В течение нескольких лет он потерял всю ближайшую, досягаемую в его возрасте и положении, родню, а недавно похоронил жену. Сейчас старик живет в трехкомнатной квартире в «корабле», в самой крохотной каморке, заставленной вещами своих недружелюбных домочадцев. Здесь же обитает его дочь с мужем и двумя дочерьми, у которых, в свою очередь, тоже есть дети с перманентно меняющимися «отцами». Впрочем, и у мужа дочери, и у внучек наличествуют собственные квартиры, но близкие предпочитают сдавать недвижимость в поднаем, а кучковаться на территории прадеда.

— В кухне так тесно, что мне туда и не выйти, — жалуется Мирон. — А в большой комнате они поставили мраморный стол на железных ногах, так мне туда из-за этого громилы тоже хода нет!

Соседи по палате, выслушивая беды Мирона, дружно предлагают ему разные варианты изменения его бедственного положения.

— У тебя кто прописан? — не выдерживает Николай. — Кто у тебя в ордере значится? Ты когда-нибудь свой ордер-то хоть видел?

— Ну, я, дочка и внучка, — перечисляет Мирон Евтихеевич. — Кажись, все? А то, что зятья и внучата живут, ну эти, Женька с Толяном, так это уже, конечно, вроде как самодеятельность получается.

— Значит, прописаны трое, да? — уточняет Николай Сергеевич. — Правильно я говорю?

— Ну да, трое! — кивает головой старик.

— А остальные где прописаны? — сурово смотрит в окно отставник.

— А они на своей площади числятся, а сами ее сдают, — Мирон озорно подмигивает Павлу, словно готовится пропеть очередную частушку. — Денег, говорят, на работе не платят, а так все же какой-то навар получается.

— Так ты им скажи, дед: в этой квартире прописаны три человека, правильно? — инструктирует Николай.

— Правильно! — с готовностью повторяет Мирон. — Разве я спорю?

— Ну вот, стало быть, здесь они и имеют фактическое право находиться и жить, а остальную команду милости просим! — полковник нервно двигает кадыком. — Согласен?

— Согласен! — часто помаргивает глазами дед. — А чего же тут не соглашаться? Квартира моя — не ихняя!

— Значит, так, дорогие родственники и друзья дома: просим вас в течение двадцати четырех часов покинуть нашу гостеприимную обитель! — Николай Сергеевич подкрепляет свою речь ударами ребром ладони по тумбочке. — Добре?

— Добре! — благодарно улыбается старик и делает глубокий вдох перед зависшей на потрескавшихся губах частушкой: