Белое безмолвие - Сара Лотц

– Пойдем, Марк.

Она потащила его в сторону тропы. Я медлил.

К месту драмы тянулись люди, словно на невидимых нитях. Трусцой прибежали два запыхавшихся американца с камерами на плечах. Никто не обвинял их в бессердечии. Всё происходило словно в замедленной съемке и при освещении, казавшемся искусственным из-за своей яркости. Я отступил назад, пропуская группу мужчин с мрачными лицами, которые затем сгрудились вокруг распростертой фигуры. Когда толпа расступилась снова, оказалось, что того человека засунули в красный пластиковый мешок, подсоединенный к ножному насосу.

– Что это? – спросил один из стоявших рядом.

– Мешок Гамова^[70], – ответил другой. – Он искусственным путем понижает для человека высоту. Вероятно, у него отек мозга. Кто знает, из какой он команды?

– Думаю, это один из японских пеших туристов.

«Сними это. Вынь камеру, возьми свою камеру, ты здесь именно для этого», – твердил я себе.

Я запросто мог бы это сделать. И даже снял рюкзак, намереваясь вытащить видеокамеру. Но что-то меня остановило.

Вместо этого я просто ушел, да еще и ускорил шаг, чтобы догнать Ванду и Марка, опять совершенно забыв, что бегать на высоте – это не просто плохая идея. От напряжения я тут же запыхался. Они исчезли, а я, оставшись в одиночестве, очутился в одной из каменистых промоин, где воздух был пропитан вонью навоза яков. Мой желудок норовил вывернуться наизнанку, но мне каким-то образом удалось удержать в нем жареную картошку, съеденную утром на завтрак.

Чувствуя головокружение из-за надвигающейся панической атаки, я остановился, сглотнул и заставил себя выпить воды. Потом постоял еще минут пять, уставившись на серую осыпь склонов вокруг меня. Позади возвышалась вершина. «По-прежнему хочешь попасть туда?» – спросил я себя.

В глубине души что-то екнуло: «Да!»

И я пошел дальше, теперь уже в липком поту, несмотря на холод, и с немеющими пальцами. Впереди кто-то был – за камнем сидел человек, который одну руку прижимал к груди, а второй отчаянно махал мне. С ним что-то было не так. Внутри у меня всё сжалось. Блин, а теперь-то что? В спину ему вцепилось нечто, и он пытался это сбить. Какое-то непонятное существо, со множеством щупальцев. «Это все ненастоящее, ненастоящее». Я плотно зажмурился, увидев перед глазами звезды, а когда открыл их, то оказалось, что тот человек – это просто скала странной формы, и игра света на ней создает иллюзию движения. Пульс громко стучал у меня в ушах.

Я пошел дальше, но теперь уже не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то следит. В воздухе вокруг меня повисла какая-то тяжесть.

Чепуха.

Возможно, ощущение постороннего присутствия было заразным.

«Чепуха. Ты видишь всякое просто потому, что устал: ты почти ничего не ел последние три дня и при этом спалил тысячи калорий», – убеждал я себя. К тому же я, несомненно, все еще находился под впечатлением записей Джульет, в которых обнаружил ужасающие параллели с тем, что испытал в пещерах. Вот и всё.

Ванда с Марком ждали меня в конце следующего подъема. Марк расковыривал болячку в уголке своего рта. Он потерял ту легкость, которую нашел было на горе.

– Хреново выглядишь, Саймон, – заметила Ванда.

– Спасибо. – Мерзкое ощущение постепенно таяло, слава богу.

«Вот видишь?»

– Тот человек наверху… Как он?

На миг мне вдруг показалось, что она имеет в виду того персонажа Лавкрафта^[71], который привиделся мне. Я взглянул на Марка, который по-прежнему возился со своей язвочкой.

– Похоже, там всё под контролем.

Она с облегчением улыбнулась.

– Это хорошо.

Позже от Клода и Элоди я узнал, что того японского туриста, заядлого курильщика, перенесшего несколько инсультов, – в принципе, уж кто-кто, а он-то в последнюю очередь должен был оказаться на высокогорье, – на вертолете переправили в Джангму, но он умер по пути.

Тогда я в первый раз увидел смерть на горе. Вы легко догадаетесь, что я собираюсь сказать дальше: но не в последний.

У меня ушел целый день на то, чтобы прийти в себя после увиденного – и после своих галлюцинаций – по пути обратно в базовый лагерь. Этому поспособствовал уплотнившийся воздух. После того как я провел много времени на высоте более семи тысяч метров, мое тело жадно впитывало его, а аппетит стремительно возвращался.

Одно я знал наверняка. Я больше не хотел иметь ничего общего с планом Тьерри. И дело тут было не только в его сомнительной нравственности или моей неспособности извлечь выгоду из того, что должно было стать идеальным сценарием для нашего «Путешествия на темную сторону». Тяга к вершине по-прежнему оставалась сильной, но, чтобы подняться туда, мне требовалась вся моя энергия до последней капли. Верхние лагеря представляли собой адскую дыру, где стоял мороз и людей постоянно тошнило, но теперь, когда я благополучно спустился вниз, мне уже хотелось вернуться обратно. По сравнению с интенсивностью жизни, которая ощущалась наверху, всё остальное – базовый лагерь, дом – казалось каким-то несерьезным, словно сделанным из картона.

Я вдруг решил – и это было только первым пунктом в длинном списке моих идиотских решений, – что обязан сообщить Тьерри, что отказываюсь выполнять его план. Я написал ему письмо и мгновенно почувствовал, что с плеч свалился груз – стоунов^[72] эдак в шесть.

Когда я вернулся в палатку, на моем спальном мешке лежал горный дневник Джульет вместе с нацарапанной корявым почерком запиской: «Пожалуйста, прочти это. М.»

Читать я не стал. Не хотел. Не смел. Некоторое время я разглядывал его, взвешивая на руках. Потом пролистал до вырванных последних страниц. После этого я залег в спальный мешок примерно на час – столько времени мне понадобилось бы, чтобы прочесть все это.

Марк выглянул из своей палатки через секунду после того, как я позвал его. Ранка в углу его рта кровоточила. Я протянул ему дневник.

– Зачем ты дал мне его, Марк?

Он пожал плечами.

– Мне кажется, я просто устал от одиночества. Я хотел узнать твое мнение. Давай прогуляемся, не против?

Когда мы добрались до окраины лагеря, я уже жалел, что не надел защитный костюм. Ветер поднимал вихри колючего зернистого снега, находя в моей одежде щели, о которых я и не догадывался.