Завещание Сталина - Эдуард Скобелев

— Но стишки-стишки, — простонал Алексей Михайлович, — как же Вы печатаете всё это безобразие, которое позорит нацию Пушкина?

— Позорят те, которые преувеличивают… Партийные ячейки должны держать под постоянным контролем инженерный и директорский корпус, чтобы нос не задрали… Это во-первых. А во-вторых, наш народ не может иметь более высокой культуры, чем люди, представляющие народ в партийных организациях. Паче чаяния случится наоборот, погибнет революция, как говорил товарищ Ленин в одной из своих поздних работ…

Прыткая блошка, Кучеврясов ещё в советские времена сумел с чьей-то помощью создать «газетно-книжный кооператив», в котором немедля вышли его «Избранные стихи». Предисловие изобиловало цитатками из частных писем московских диссидентов, выдержанных в панегирической тональности.

А потом кооператив полностью включился в процесс выдвижения Кучеврясова на пост Президента СССР. Все понимали, что это дань проформе, но видели, что игра открывает новые шансы для её участников.

На каком-то мероприятии областного пошиба Алексей Михайлович нос к носу столкнулся с бывшим сослуживцем.

— Ужели ты всерьёз нацелился на кресло президента?

— А чего? Чем я хуже Горбачёва? Я институт марксизма-ленинизма окончил. Есть опыт работы на одном из главных оборонных предприятий страны… Чувствую в себе силы, связанные с эпохой демократического процесса…

Алексею Михайловичу сделалось нестерпимо досадно, что ни в чём уже не осталось ни величия, ни тайны. «Что такое Горбачёв в сравнении со Сталиным? Или этот Кучеврясов? Всё мельчает буквально на глазах…»

Алексей Михайлович остро реагировал на проходимца, потому что подлинный талант был у него под боком, родной сын, но принципы чести не позволяли ему использовать какие-либо связи для облегчения трагической участи сына.

Сын был, конечно, одарён на поэтическое слово, но именно эта одарённость и создавала преграды на его пути: чуть только вшивота, расползшаяся по журналам и издательствам, устанавливала, что имеет дело с подлинным талантом, а что — нет. Она находила тысячи унизительных отговорок, чтобы сорвать публикацию.

Сын был раним и обидчив. Это был возвышенный характер из прошлых эпох.

Алексей Михайлович больше всех повинен в гибели сына. Может, тот не рвался бы в пламя войны и смерти, если бы встретил хоть какое-то понимание и сочувствие в литературных увлечениях, особенно после распада его семьи? Но отец считал предосудительным искать нужные знакомства.

После очередной неудачи в московском журнале сын подал рапорт, а на вопросы родителей ответил:

— У меня всё не клеится на гражданке, зачем она мне? На Кавказе служили лучшие люди России. Участие в войне только расширит мой опыт, покажет, в чём я неправ…

Следы сына затерялись где-то под Хасавьюртом. Куда только сотни раз ни обращался Алексей Михайлович, всё крутили и мутили — скрывали правду. Или вопиющий бардак в армии. Никого из сослуживцев сына он так и не нашёл, хотя искал, очень искал.

Сын был убит и даже не похоронен по-людски, а такая мразь, как Кучеврясов, не только жила, но и процветала…

Пересматривая бумаги, оставшиеся от сына, Алексей Михайлович обнаружил стихи, которые прожгли душу. В тоске он понял, что зря пожертвовал сыном, не подставил ему плечо, как должен был бы поступить настоящий отец. Выходит, и благородство прививали «совкам» только для того, чтобы бросить их под пули, закрыться ими при опасности для собственной шкуры…

Я пришёл, но меня не узнали.

Я глаголил на площади зря.

Торгаши меня лишь осмеяли,

Это мягко ещё говоря.

И простые, обычные люди

Зло кричали вослед: «Идиот!»

Знал давно я — невежды осудят,

Но не знал, что обманет народ.

Вслед летели и палки, и камни.

«Хватит, слышали много речей!..

Тунеядцам в угоду да дряни!..

Всё на пользу одних сволочей!..»

«Чуда! Чуда!» — ревели бродяги.

И калеки стекались толпой.

И срывались с помоек собаки —

С громким лаем бежали за мной.

Если б ведали зряшностъ затеи!

Ведь беспомощны все чудеса,

Если веры в себе не имели

Ни умы, ни сердца, ни глаза…

Я шептал, задыхаясь от жажды:

«Я бессилен средь слабой толпы!

Вот когда б пробудился бы каждый…

Чудо главное — это ведь мы…»

Только слушать меня не хотели.

Мысли не было даже в глазах.

«Чуда! Чуда!» — безумно ревели,

Нагоняя безумием страх.

Где рабы, там свободных не сыщешь.

Как им было о том втолковать?

Разве может богатство средь нищих

И убогих себя нарождать?..

Уходил я пустою дорогой,

Что змеилась средь выжженных гор,

Зная: больше не будет пророка.

И его не видали с тех пор…

Хасавъюрт… Если он уцелеет, если выживет, он непременно поедет туда…