Зеркало времени - Майкл Кокс

— Очень рада слышать это, — говорит миссис Баттерсби с такой горячностью, что я почти ей верю. — Я уверена, ее светлость не желает расставаться с вами, — и, конечно же, для всех слуг ваш уход стал бы большой утратой. Вы произвели здесь сильное впечатление, мисс Горст, очень сильное — как вы наверняка сами сознаете, невзирая на свою скромность. Но с другой стороны, мы ведь никогда не знаем — верно? — что уготовано нам судьбой. Наши обстоятельства могут в два счета измениться, к лучшему или худшему.

Эту банальность, изреченную с самым сердечным видом, я оставляю без ответа за неимением такового, и с минуту мы потягиваем чай в молчании, одинаково хорошо понимая, что сказано было одно, а подразумевалось совсем другое.

Потом, к моему облегчению, раздается стук в дверь, и в комнату заглядывает румяная физиономия Чарли Скиннера.

— Прошу прощения, миссис Баттерсби, — говорит он. — Кухарка хочет уточнить насчет завтрашних мясных блюд. Она получила недостаточно точные распоряжения.

— Спасибо, Скиннер, — отвечает домоправительница. — Скажи миссис Мейсон, что я сейчас приду.

Передав сообщение, Чарли убирает прочь свою большую вихрастую голову и закрывает дверь, тайком подмигнув мне.

— Ну вот опять, мисс Горст, — смиренно вздыхает миссис Баттерсби. — В прошлый раз наш короткий час драгоценного отдыха прервали, насколько я помню, крысы в сухой кладовой. Теперь — мясные блюда к завтрашнему ужину! Весьма прискорбно, ведь обе мы заслуживаем небольшого отдыха от трудов. Но — увы! — ничего не попишешь. Негоже, чтобы сливки местного общества остались голодными, да еще в такой праздник.

Она смотрит на меня многозначительно, словно желая выразить нечто несказанное, некий скрытый смысл этих заурядных слов. Вот очередной пример странной двусмысленности, свойственной всему поведению миссис Баттерсби, — двусмысленности, не поддающейся моему пониманию и потому вызывающей у меня страшное раздражение, какое я неизменно испытывала, когда при всем старании не могла вникнуть в какой-нибудь тонкий момент философии или математики, который мистер Торнхау пытался растолковать мне.

Говоря о празднике, миссис Баттерсби имела в виду роскошный званый ужин, устраивавшийся завтрашним вечером по случаю двадцатого дня рождения мистера Рандольфа Дюпора. Я узнала о нем еще на прошлой неделе, когда миледи как-то днем сказала мне, что следующие пару часов она будет занята со своим секретарем и я ей не понадоблюсь.

— Нужно составить список приглашенных на ужин в честь Рандольфа, — промолвила она с бесконечно усталым вздохом. — А потом надо будет ознакомиться с меню, выбрать вина и не знаю что еще. Я нахожу подобные мероприятия невыносимо утомительными, но он мой сын, и раз уж их положено проводить, никуда не денешься. Разумеется, совершеннолетие Персея, приходящееся на Рождество, — совсем другое дело. Это действительно знаменательное событие, и подготовке к нему я отдамся всем сердцем. Да, кстати, Алиса, — добавила она, — я хочу, чтобы вы тоже присутствовали на праздничном ужине. Вы мне очень поможете, коли будете находиться рядом, да и вам самой это пойдет на пользу, ибо я намерена понемногу выводить вас в свет. Больше я вам ничего пока не скажу, но если вы и впредь будете исправно выполнять свои обязанности, возможно, ваше положение здесь переменится к лучшему… Итак, Алиса, вы должны присутствовать на ужине в честь Рандольфа — хотя, разумеется, не в качестве гостьи, это вам надлежит ясно понять. Любой другой своей горничной я бы никогда не дозволила присоединиться к обществу, собравшемуся по такому торжественному поводу, но в вашем случае готова сделать исключение, поскольку желаю познакомить вас с высшим светом и не сомневаюсь в вашем умении держаться должным образом.

Миссис Баттерсби, продолжавшая говорить о приготовлениях к званому ужину и многочисленных приглашенных на него именитых гостях из города и ближайшей округи, поднимается с кресла.

— Какая досада, мисс Горст, — произносит она далее, — что особы вроде нас с вами не допущены в круг приглашенных на завтрашний вечер — особенно после всех хлопот и трудов, предстоящих нам обоим, каждой по своей части. Видимо, ее светлость полагает, что мы скомпрометировали бы себя дурными манерами.

Несмотря на шутливый тон, в глазах у нее горит негодование, хотя она наверняка прекрасно понимает, что ни одна домоправительница — даже получившая хорошее воспитание — ни при каких обстоятельствах не удостоится чести сидеть среди гостей леди Тансор на званом ужине. Несомненно, она также считает, что горничная миледи находится в одном с ней положении, но у меня есть для нее сюрприз.

— О, — говорю я с простодушным недоумением, — разве миледи не сообщила вам?

— О чем?

— Что мне велено присутствовать с ней на ужине. Я бы не упомянула об этом, когда бы не думала, что вы и без меня знаете.

Я тотчас вижу, со смешанным чувством вины и удовольствия, что мои слова попали в цель. Признаки, выдающие чувства миссис Баттерсби, едва заметны — чуть сведенные брови, слегка прищуренные глаза, слабый румянец смущения, — но они красноречиво свидетельствуют об удивлении и досаде, вызванных известием, что я в очередной раз удостоилась столь существенного знака благосклонности.

— Ну и ну, — говорит она, опуская глаза и составляя посуду на чайный поднос в тщетной попытке изобразить полное спокойствие. — Это поистине редкая честь для горничной миледи! Еще раз поздравляю вас, мисс Горст, и задаюсь вопросом, чем же все это кончится.

Больше миссис Баттерсби ничего не добавляет, хотя совершенно очевидно, что она по-прежнему напряженно обдумывает сообщенную мной новость. Наконец, извинившись и довольно холодно пожелав мне доброго вечера, она провожает меня за дверь и с плохо скрываемой неохотой торопливо удаляется прочь, чтобы заняться неотложной проблемой мясных блюд.

Предстоящий ужин по случаю дня рождения мистера Рандольфа рисовался в воображении событием в высшей степени восхитительным и стал предметом многих моих праздных мечтаний — связанных, как ни странно, не с мистером Рандольфом, а со старшим братом. Я сразу же принялась гадать, понравлюсь ли я мистеру Персею в нарядном платье, которое его мать обещала дать мне на вечер; где меня посадят за столом и не рядом ли с мистером Персеем; о чем я стану беседовать с ним, в смысле с мистером Персеем — и так далее и тому подобное, в еще более невероятном и фантастическом духе.

Впрочем, пожалуй, не приходится удивляться, что мои мысли с приятной частотой обращались к подобным предметам. Позвольте мне сейчас признаться в том, в чем я прежде не признавалась читателям — и в чем себе самой едва признавалась в описываемое время.

Когда мадам через мистера Торнхау спросила меня, почему я в своих письмах не упоминаю про двух братьев, она невольно задела чувствительную струнку. Дело в том, что старший Дюпор все сильнее и сильнее нравился мне, хотя его высокомерие и болезненное самолюбие порой производили очень неприятное впечатление. О более глубоких чувствах, натурально, не могло идти и речи, даже если бы я верила, что симпатия, которую мистер Персей явно питал ко мне, может перерасти в нечто большее. Тем не менее я давала волю своей фантазии, не видя никакого вреда в заведомо несбыточных мечтах. Но вот мадам наверняка не одобрила бы подобный посторонний интерес, отвлекающий меня от Великого Предприятия, а потому я сочла благоразумным помалкивать на сей счет.