Ледокол - Валерий Рощин

СССР; Ленинград; отделение гинекологии Центральной клиники Петроградского района Антарктида; море Росса; борт ледокола «Новороссийск» — борт вертолета Ми-2 — борт ледокола «Михаил Громов» Июль 1985 года

В операционном блоке заканчивалась подготовка к операции.

Уснувшая Галина лежала на специальном столе в центре операционной. Над столом ярко горели сферические светильники. Анестезиолог расположился у своей аппаратуры недалеко от выхода. Там же на стене находилась подводка медицинских газов: кислорода и закиси азота.

Мебели и оборудования в операционной было мало — только самый необходимый минимум: три инструментальных столика, подставки для биксов и капельниц, наркозная аппаратура, электрокоагуллятор. Вся остальная техника, обеспечивающая помощь бригаде и жизнедеятельность пациента, была сосредоточена в соседней комнате — аппаратной.

Ассистенты и операционные медсестры докладывали профессору о готовности к операции:

— Катетер установлен.

— Трубка для вентиляции легких установлена.

— Перистальтика кишечника активизирована…

— Хорошо. Приступаем, — спокойно отвечал профессор Акулов. — Делаем низкий поперечный разрез по Керру — Гусакову…

* * *

Ледокол «Новороссийск» полным ходом шел к дрейфовавшему «Громову». С каждым днем температура воздуха опускалась в среднем на два-три градуса, но погода после опасных 40-х широт казалась сказочной. И только крепкий ветерок, иногда поднимавший двухбалльную волну, портил это впечатление.

В рулевой рубке кипела будничная работа.

Склонившись над картой, начальник экспедиции Манугаров с капитаном Митрохиным отмечали пройденный за минувшие сутки путь. Невзирая на свою «древность», «Новороссийск» выдавал неплохой ход — почти прямая линия пути на карте продлилась на добрых 350 миль. Руководителя спасательной экспедиции этот факт радовал.

Помимо Манугарова и Митрохина на мостике присутствовал рулевой матрос, один из помощников капитана, а также Сафонов. Последний, заложив руки за спину, расхаживал вдоль ряда окон и о чем-то размышлял.

Ничто не могло отвлечь его от этих глубоких размышлений. Даже робко приоткрывшаяся дверь и появившаяся на пороге Людмила.

Он заметил ее случайно. Дошел до последнего окна, развернулся на каблуках, сделал пару шагов в обратном направлении… И вдруг увидел то, чего не должно было быть в рулевой рубке.

— Мостик — место для вахты и командного состава, — надменно процедил он. — Когда вы понадобитесь, я скажу.

Услышав строгую фразу, Манугаров отвлекся от карты, заметил у двери молодую женщину и поймал ее умоляющий взгляд.

— Скоро будем на месте, — негромко сказал он, поняв причину беспокойства. — Скоро, милочка, скоро…

Люда благодарно кивнула и покинула мостик. Ответ удовлетворил ее лишь отчасти, на душе все равно было неспокойно.

Руководитель спасательной экспедиции вновь склонился над картой, вздохнул и еще тише произнес:

— Мы-то дойдем. Главное, чтоб на «Громове» нас дождались…

* * *

Вертолет выписывал виражи вокруг айсберга и ледокола.

На самом деле эти виражи из-за сильного ветра скорее походили на изрядно вытянутые эллипсы. Подвернув на ветер, Ми-2 терял скорость и долго боролся с ним, пока не пролетал объект осмотра. Затем он приступал к развороту, во время которого потоки воздушных масс норовили снести его к айсбергу. В результате мимо подходившего к глыбе судна он проносился на бешеной скорости. И снова приступал к долгому развороту…

Севченко мало волновали эти детали — сидя в правом кресле, он внимательно следил за процессом сближения «Громова» с исполинской глыбой. Только поднявшись на «вертушке» в воздух, Валентин Григорьевич смог оценить ее форму и истинные габариты. Они поражали. Много на своем веку он повидал айсбергов. Встречались иногда экземпляры и больших размеров. Да только никогда ранее не приходилось иметь с ними столь «тесных» отношений.

«Михаил Громов» на полном ходу раздвигал мелкие льдины и приближался к «Семен Семенычу». На удалении полутора-двух кабельтовых он немного подвернул вправо и взял курс точно на полынью, что опоясывала чернотой айсберг с северо-запада.

За время выполнения вертолетом следующего виража, ледокол преодолел эту дистанцию и вплотную подошел к глыбе. И снова ее размер поразил бывалого капитана — в какой-то момент монолитное ледяное тело полностью закрыло собой корпус отнюдь не маленького судна.

Но внезапно что-то взволновало Севченко. Подняв бинокль, он пробормотал:

— Почему они сбавляют ход? Зачем?..

— Что? — оглянувшись на пассажира, переспросил Кукушкин.

— Ничего — не отвлекайся от управления! А то ветер размажет нас о верхушку этой чертовой ледышки…

Спустя несколько секунд Валентин Григорьевич понял, в чем дело, и, затаив дыхание, стал пристально смотреть на сползавшую по сколу макушку айсберга.

— Молодцы, что вовремя заметили и не полезли… — шептал он. — Молодцы…

* * *

После падения глыбы ледокол еще раскачивался на поднятой волне, но все же медленно отползал назад.

Тихонов успел прийти в себя и снова встал к штурвалу. Прибежавший с носа Банник достал из аптечки бинты и перевязал его разбитую голову.

Петров же вернулся к управлению судном. Оглянувшись на Еремеева, он скомандовал:

— Стоп машина! Полный вперед!

— Машинное, стоп! Полный вперед! — продублировал тот команду капитана.

Черногорцев откликнулся не сразу. Сначала динамик издал шелест, сменявшийся стуком, затем «дед» забористо матюкнулся и, наконец, ответил по форме:

— Понял. Даем вперед полный…

Остановившись на пару секунд, винт начал с ускорением вращаться в другую сторону. «Михаил Громов» вновь двинулся вперед.

— Лево руль! Курс — 210, — четко отдавал приказы Андрей.