Скованный ночью - Дин Кунц

Костюм Ходжсона лежал ближе к центру комнаты, примерно в двенадцати метрах от круглой двери. Судя по тому, что он не опал, как спущенный шарик, его по-прежнему наполняла кошмарная колония или остатки Ходжсона, которыми питались эти извивающиеся твари.

Бобби стукнул в дверь дулом ружья. Ему ответил звон стали.

– Мираж? – отплатил я ему той же монетой, засовывая один фонарик за пояс, а второй – в карман куртки.

– Фикция.

Вместо ответа я похлопал ладонью по двери.

– Фикция, – стоял на своем Бобби. – Посмотри на часы.

Но время интересовало меня меньше, чем то, что могло вылезти из костюма Ходжсона.

Я вздрогнул, поняв, что отряхиваю рукава куртки, вытираю затылок и лицо, пытаясь избавиться от шевелящихся тварей, которых там не было и не могло быть.

Яркое воспоминание об ордах, копошащихся внутри шлема, заставило меня вцепиться в край двери и потянуть его на себя. Я сплюнул, выругался и потянул снова, как будто действительно мог сдвинуть с места несколько тонн стали, съев на завтрак булочку с джемом и выпив чашку горячего шоколада.

– Посмотри на часы, – повторил Бобби.

Он засучил рукав хлопчатобумажного пуловера, надетого под гавайку, и бросил взгляд на собственные часы, которых никогда не носил прежде.

Взглянув на светящиеся цифры, я вздрогнул. 4.08 пополудни! Конечно, на самом деле было четыре утра.

– Мои тоже, – сказал он, имея в виду, что показания наших часов сходятся.

– Испортились одновременно?

– Нет. Столько и есть. Здесь. Сейчас. В этом месте.

– Чертовщина.

– Настоящий Сейлем.[17]

Тут я посмотрел на дату в окошке над светящимися цифрами. Сегодня было 12 апреля. Но часы утверждали: «Понедельник. 19 февраля». То же показывали часы Бобби.

Интересно, какой год показали бы часы, будь окошко на четыре цифры больше. Прошлое. День катастрофы, постигшей команду «Загадочного поезда». День, когда дерьмо вырвалось наружу.

Скорость перемещения и яркость кувыркавшихся на стене огней медленно, но верно уменьшались.

Я посмотрел на скафандр, который защищал от враждебных организмов, как соломенная шляпка или фиговый листок, и увидел, что он беспокойно шевелится. Руки неловко шарили по полу, одна нога согнулась в колене, а тело дергалось, словно через него пропустили мощный электрический заряд.

– Плохо дело, – решил я.

– Оно исчезнет.

– Да?

– Как вопли, голоса и ветер.

Я постучал костяшками пальцев по круглой двери.

– Исчезнет, – стоял на своем Бобби.

Хотя световое шоу ослабевало, Ходжсон – вернее, костюм Ходжсона – становился все более активным. Он колотил по полу пятками, сгибал и разгибал руки.

– Пытается встать, – сказал я.

– Он не сможет повредить нам.

– Ты серьезно? – Моя логика была несокрушимой. – Если круглая дверь достаточно реальна, чтобы держать нас здесь, то и эта мразь достаточно реальна, чтобы причинить нам вред.

– Он исчезнет.

Но костюм, видимо, не знал, что все его усилия обречены на провал, потому что он дрыгался, извивался и шевелился до тех пор, пока не перевалился через бак с запасом воздуха и не лег на бок. Я снова посмотрел на темное забрало и ощутил, что кто-то смотрит на меня сквозь тонированный плексиглас. То была не безмозглая масса червей или жуков, а полностью сформировавшееся грозное существо с враждебным сознанием, которое интересовалось мной не меньше, чем я им.

На сей раз мое не в меру развитое воображение было ни при чем.

Это ощущение было сильным и недвусмысленным, как холод, который бы я почувствовал, если бы к моей шее приложили кусочек льда.

– Он исчезнет, – повторил Бобби, но звучавшая в его голосе нотка страха говорила о том, что он тоже заметил наблюдение.

Меня не утешало, что Ходжсон находился от нас в двенадцати метрах. Я бы не чувствовал себя в безопасности, даже если бы нас разделяло двенадцать тысяч километров и я смотрел бы на него в телескоп. Теперь пиротехника работала на треть прежней мощности. Дверь под моей ладонью оставалась холодной и твердой. Свечение убывало, и видимость ухудшалась, но даже в сгущавшихся сумерках я заметил, что Ходжсон перекатился на живот и пытается встать на четвереньки.

Если я правильно понял мерзкое зрелище, которое мельком увидел через забрало, сотни, а то и тысячи отдельных плотоядных созданий, пробравшихся в костюм, представляли собой рой. В колониях насекомых существует изощренная система разделения труда, поддержания общественного порядка и совместной работы ради выживания и процветания; но даже если скелет Ходжсона остался нетронутым, я не мог поверить, что колония в состоянии придать себе человеческую форму и овладеть координацией движений, согласованностью и силой, необходимыми для того, чтобы идти в космическом костюме, подниматься по лестнице и управлять сложными механизмами.

«Ходжсон» встал на ноги.

– Мерзость, – пробормотал Бобби.

Под моей влажной ладонью что-то дрогнуло. Нет, это была не вибрация. Намного сильнее. Слабый волнообразный… трепет. Дверь не просто колебалась; секунду-другую она колыхалась так, словно была сделана не из стали, а из желатина, а затем снова затвердела и стала непроницаемой.

Тварь в костюме покачивалась, как карапуз, неуверенно держащийся на ногах. Она выставила вперед левую ступню, помешкала и сделала шаг правой. Стекловидный пол отзывался на эти шаги негромким стуком.

Левая, правая…

Она шла к нам.

Может быть, от Ходжсона остался не только скелет. Может быть, колония не полностью сожрала человека и даже не убила его, но внедрилась в его тело, вошла в его плоть и кровь, сердце и печень, вступив с ним в чудовищный симбиоз, установив жесткий контроль над нервной системой от мозга до последней мельчайшей клетки.