Ничего не говори - Брэд Паркс

– Как всегда.

Раздалось еще несколько щелчков. Блейк не обратил на них никакого внимания, а меня охватило беспокойство.

– Вот и замечательно, – сказал он и, снова ко мне наклонившись, добавил: – мне нужно делать дело, но ты никуда не уходи, позже наверстаем упущенное, договорились? Можно вместе поужинать.

С этими словами Блейк ушел. Я посмотрел на бокал у себя в руке и, следуя какому-то необъяснимому импульсу, залпом его выпил, почувствовав, как обожгло пищевод. Я никогда не любил шампанское, но сделал знак официанту, чтобы взять еще один бокал.

Элисон, наверное, была права. Может, мне и правда стоило выбросить все из головы и хоть немного передохнуть? Я всю неделю ломал комедию в суде, мог и с Блейком притвориться, что все нормально.

Мне не удавалось заставить себя завести с кем-нибудь разговор, и я прикончил второй бокал, а за ним и третий. Когда объявили, что сенатор собирается обратиться к гостям, у меня уже шумело в голове. Я тяжело опустился на стул в тот самый момент, когда Блейк приступил к укороченной версии своей традиционной речи про светлое будущее Америки, которую я слышал уже много раз, пусть и с новыми деталями. Подобные речи на его избирателей действовали безотказно: подразумевалось, что потратить на обед в яхт-клубе пару тысяч означало способствовать процветанию.

Потом Блейк коснулся нынешней предвыборной кампании и рассказал, как важно бороться за каждого избирателя. На прошлых выборах в Сенат голоса жителей Вирджинии оказались на стороне демократов, но лишь с самым незначительным перевесом. По результатам опросов Блейк отставал от конкурента, о чем, конечно, упоминать не стал.

Под конец сенатор выразил признательность хозяевам клуба и некоторым его членам, которые помогли организовать вечеринку. Я почти не слушал, пока вдруг не прозвучало мое имя.

– …который долгие годы был членом моей команды и без преувеличения лучшим политтехнологом в Вашингтоне. Трудно сказать, сколько раз мне его стараниями удавалось выглядеть гораздо умнее, чем на самом деле, – с вежливым смешком сказал Блейк. – А теперь он служит родине в качестве федерального судьи здесь, в Восточном округе Вирджинии. Некоторые из вас наверняка видели на этой неделе его имя в «Уолл стрит джорнал» и «Нью-Йорк таймс» в связи с крупным делом «АпотеГен», так что сейчас он у нас знаменитость. Судья Сэмпсон, вы не могли бы поприветствовать собравшихся?

Не понимая до конца своей роли в его шоу – собачка я или пони? – и чувствуя неловкость, я поднял руку.

– Спасибо. Теперь мы видели его в лицо, и те, кто потерял на этой неделе деньги на акциях «АпотеГен», знают, на кого надавать, чтобы их вернуть.

Эти слова он произнес с широкой улыбкой на лице, и публика, как будто по суфлерской подсказке, дружно разразилась хохотом. Я тоже засмеялся, эдакий славный парень. Но в душе у меня вскипело негодование.

Блейк не имел права подобным образом привлекать ко мне внимание. И уж тем более намекать, что я могу лоббировать чьи-то интересы или менять свое решение, побеседовав с кем-нибудь за коктейлем. Это казалось чудовищным намеком на мою нечистоплотность.

Конечно, такая чувствительность с моей стороны, наверное, объяснялась тем, что моя репутация и без того уже была под угрозой, но я ушел, как только представилась такая возможность.

Пусть ужинает с кем-нибудь другим.