По ее следам - Т. Р. Ричмонд

Мама заметила пластырь и спросила, что случилось. Я соврала: мол, наткнулась на гвоздь по дороге из школы.

– Надо сходить к врачу. Так и столбняк подхватить можно!

– Да ничего страшного.

Папа сказал, что это вполне в моем духе: перебинтовать руку из-за пустячной царапины, будто она у меня скоро отвалится.

– Моя Оса любит разыгрывать трагедии, – добавил он. – И ванную отдраила до блеска. Что на тебя нашло, малек?

– Алиса, где ты нашла этот гвоздь? – спросила мама, когда папа ушел.

– По дороге из школы.

– Где именно? – Знакомые интонации. Но я умела убедительно врать, если было нужно.

На первой строчке я поставила дату – 13 августа 1999 года, – и слова посыпались из меня градом: случайная ерунда о ярких узорах на автобусном сиденье и все остальное, личное. Я писала, и груз, давящий на плечи, постепенно таял.

С того случая в ванной комнате прошел месяц, но все вернулось ко мне с новой силой – такое чувство, будто я смотрю на мир через толстое стекло и не справляюсь с происходящим.

Я писала, писала, словно вспарывая лезвием кожу, – только тогда на пол лилась кровь, а теперь на экране появлялись слова. Курсор двигался слева направо, оставляя за собой цепочку букв, складывавшихся в предложения и абзацы – они жили собственной жизнью. 682 слова. 1394. 2611. Первая запись в моем дневнике. Потом образовалась привычка. Я писала в любую свободную минуту – в поезде, в автобусе, перед телевизором, ночью, когда не могла уснуть. На лекциях в университете, на работе, склонившись над столом и прикрывая свои записи ладонью, как школьница на экзамене. Писала на ноутбуке, в блокнотах, на телефоне, на обрывках газет, на чистых листах в конце книги. Писала повсюду и ревностно хранила свои излияния: бумажные записки складывались в коробки, электронные – на флешку. Иногда я воображала себе, что стою перед горящим домом и рослый пожарный удерживает меня, приговаривая: «Нет, Алиса, не надо, слишком опасно!» – а я вырываюсь из его объятий и кидаюсь прямо в пламя. «Вы не понимаете! – кричу я. – Это мой дневник, в нем вся моя жизнь!»

Если желание вернуться в ванную накатывало с новой силой, если на меня со всех сторон давило ОНО – так я теперь называла это чувство, – я просто включала ноутбук. Чаще всего записи появлялись ночью или сквозь мучительную пелену похмелья, однако порой потребность высказаться подкрадывалась совершенно внезапно. Позже я узнала, что в психологии это называется «замещением». Выяснила, что алкоголь и наркотики тоже заглушают боль, но такие возлияния не проходят без последствий. Мое отражение смотрело на меня с экрана, и я выпускала все, что скопилось внутри, искала смысл в окружающем безумии, свое противоядие от жизни, слушала музыку на стерео, а потом и на айподе – в режиме случайного воспроизведения, от Рики Мартина до Пинк, от Робби Уильямса до «Peppers», от «Steps» до Ар Келли.

Я знала, что эти записи никому не интересны и постороннему они покажутся бредом сумасшедшего. Но мне было наплевать. Я наконец-то дышала полной грудью.

Когда мне исполнилось шестнадцать, я опалила себе брови.

Пришлось сжечь дневники, понимаете. Деваться было некуда. Как последняя распродажа перед закрытием магазина – все, без остатка.

Я вернулась домой пораньше и застукала маму у меня в комнате: дневники были разложены на полу.

– Что ты делаешь? Зачем ты роешься в моих вещах?

– Солнышко, ты даже ни разу не заикнулась…

Три года подряд я отчаянно ждала нужного момента, чтобы рассказать маме о бледных тонких шрамах на левом запястье; объяснить, что торчавший из стены гвоздь, разбитое окно, неравная битва с осколком стекла – это все чушь, выдумки. Но от ярости в голове не осталось ни одной связной мысли.

– Уходи!

– Я твоя мама.

– Да как ты смеешь копаться в моих вещах! – взвыла я. – Это личное!

– Мы с тобой так похожи, – сказала она и, кажется, покосилась на мое запястье. Но та запись была в кожаном блокноте, который тетя Анна подарила мне на Рождество. Блокнота нигде не было видно. – Я твоя мама, – повторила она.

– Да уж, никуда не денешься! – Хотелось сорваться с места и бежать, бежать без остановки, пока вокруг не останется ни одного знакомого лица: там, далеко-далеко отсюда, я смогу быть другим человеком, ярким, интересным, без червоточины. – Чтоб тебе сдохнуть! И мне заодно тоже!

Выпроводив маму из комнаты, я включила ноутбук и принялась жать delete. Позже, когда мама с папой ушли – мама боялась оставлять меня одну, но я пообещала поговорить с ней по душам чуть попозже, – я собрала все бумажные дневники и бросила в металлический бак, в котором папа сжигал садовый мусор. Нашла в гараже канистру с бензином, обильно полила сверху, – и гигантский оранжевый костер со свистом взметнулся ввысь и спалил мне брови, обдав волной жара и ужаса.

– Горите! – кричала я, вырывая страницы и подбрасывая их в пламя. Мне было нисколько не жаль девчонку, которая это писала. На свет появилась новая я.

В тот день мне исполнилось шестнадцать.

На следующий день я снова заглянула в сад. Ветер разбросал по лужайке клочки обгоревшей бумаги. На поилку для птиц уселась малиновка, похлопала крыльями, подняла брызги. Пичуга плескалась радостно и беззаботно. Мне тоже захотелось окунуться. Плавала я плохо, но могла подолгу сидеть в воде: мне нравились прохладные течения, упругая сила, поддерживающая и подталкивающая вверх, будто я весила меньше, чем на самом деле.

– Милая, сгорело не все, – сказала мама вечером. – Я ничего не читала, честное слово! Вот, возьми. Может, когда-нибудь захочешь взглянуть на них снова.

Сейчас мне двадцать четыре, но я так и не рассказала маме о той записи в дневнике «Почему я выпускала боль в ванной». Мне было тринадцать. Эта статья подтолкнет нас к разговору, которого я избегаю вот уже десять лет. Может, именно поэтому мне хочется, чтобы ее непременно опубликовали. Я поговорю с мамой до того, как она прочитает эти строчки, – а она обязательно прочитает, мама не пропускает ни одной моей заметки, внимательно изучает даже самые занудные общественные призывы и истории о клубных потасовках. Она уже давно не пытается коллекционировать вырезки из газет – их слишком много, не влезают в альбом, – но никогда не упускает случая сообщить, как здорово я пишу. И каждый раз мне становится тепло и радостно: мама мной гордится.

Сначала скажу ей главное: я не пыталась покончить с собой, просто хотела выпустить наружу дурные мысли. Хотя это чувство не прошло до сих пор, я научилась справляться с ним – и здесь мне помог дневник. Угадайте, что я сделала, когда мама отдала мне пакет с обуглившимися кусочками моей жизни с тринадцати до шестнадцати лет? Поднялась в свою комнату, включила ноутбук и принялась писать.

«Алиса Сэлмон, шестнадцать лет», – начала я.

Писала обо всем: как перепачкала руки сажей от обгоревших страниц, как нюхала почерневшую бумагу, словно ребенок, познающий огромный неизведанный мир. Даже про малиновку – грудка у птицы была не алого, а охряного цвета. Как она распушила перья и встряхнулась, и во всем мире для нее не было ничего важнее, чем эта секундная радость.