Холодное время - Фред Варгас

Адамберг, в темно-сером двубортном сюртуке, белой рубашке с поднятым до ушей воротником и шейном платке, завязанном спереди большим узлом, изучал себя, стоя перед высокими зеркалами в гардеробе Общества. Длинные гладкие черные волосы, собранные в хвост, доходили ему до середины спины.

– Скромно, но элегантно, – одобрил его Шато. – Не будем усложнять, – добавил он, – вряд ли вам пойдет что-то более замысловатое. Вы у нас будете сыном мелкого провинциального нотабля, с вас хватит. А вот вашему майору полагается кремовая жилетка, темно-лиловый фрак и кружевное жабо, как и подобает чуть сдувшемуся отпрыску славного рода воинов. Что касается вашего коллеги с рыжим прядями, то для него у нас есть парик, темно-синий жилет, фрак в тон и белые кюлоты. Назначим его сыном парижского адвоката, он блестящий молодой человек, но одевается неброско.

Десятки взволнованных мужчин, разодетых в шелка, бархат и кружева, обгоняли их, в спешке направляясь к большому залу. Некоторые, поотстав, зубрили в уголке текст своего выступления. Между собой они общались на языке былых времен, обращаясь друг к другу “гражданин”, и беседовали кто о смерти некой женщины от раздражения внизу живота, кто о мельнике, побитом камнями за похищение муки, или о кузене, священнике по роду занятий, сбежавшем за границу. Слегка растерявшись в водовороте этого, как ему показалось, гигантского детского маскарада, Адамберг, завороженный собственным образом, чуть не упустил своих спутников.

– Поторопись, “гражданин”, – сказал Вейренк, положив ему руку на плечо. – Заседание начнется через десять минут.

Лейтенанта оторопевший Адамберг узнал только по вздернутой губе. Да уж, убийце ничего не стоило, смешавшись с толпой, наблюдать в свое удовольствие за любым из присутствующих.

Данглар, порхая в лиловых шелках, отдал свой мобильник дежурному.

– А жаль, – сказал он радостно, – что эти костюмы больше не носят. В современной убогой одежде лично я многое теряю. Как случилось, что наше воображение настолько оскудело?

– Вперед, ваш выход, Данглар. – Подталкивая майора к высоким деревянным дверям, Адамберг забыл на мгновение, что в этом странном театре он оказался лишь для того, чтобы разворошить склизкую сердцевину водорослей.

Они устроились в центре, на “болоте”, в нескольких шагах от трибуны, где неведомый им оратор восхвалял недавние победы патриотических войск Республики. В зале с задрапированными каменными стенами и высоким деревянным сводом было холодно. Тут не топили, во всем соблюдая условия эпохи. В свете больших люстр Данглар всматривался в толпу, особенно в сидящих наверху слева распаленных монтаньяров.

– Вон Дантон, – шепнул он Адамбергу, – третий ряд, шестое место. Ровно через два месяца его казнят, и он это предчувствует.

– От восьмого эскадрона, – проворчал депутат рядом с ним, – осталось двенадцать лошадей и девять боеспособных солдат.

В эту минуту председатель дал слово гражданину Робеспьеру. В полной тишине, с поднятой головой он поднялся по ступенькам на трибуну и обернулся. Раздались бешеные овации, закричали сгрудившиеся на галереях для публики женщины, в толпе замахали флагами.

Мертвенно-бледный актер в седом парике и полосатом фраке, стягивавшем его тщедушную безжизненную грудь, обвел взглядом лица депутатов и, поправив круглые очочки, склонился над текстом своей речи.

– В лице ни кровинки, – сказал Адамберг.

– Он просто напудрен, как обычно, – прошептал Данглар, знаком попросив комиссара замолчать, но в ту же секунду внезапно стих и зал, повинуясь еле заметному жесту Робеспьера.

И тут раздался его голос, холодный, скрипучий, на удивление тихий. Он говорил то умиротворяюще, то агрессивно, иногда повторяясь и то и дело по привычке взмахивая рукой, и в его словах чувствовался невероятный, убийственный талант: