Конец света - Андрей Лебедев

— А Батов на инструктаже говорил, в кабине только водитель и старший.

— А куда я теперь этого лейтенанта посажу? Бери, и все!

— Ну ладно, давай.

Особенно не спеша, к машине подошел лейтенант в новеньком бушлате с овчинным воротником и в шапке — новехонькой, аж с голубизной.

— Вы старший лейтенант Цугаринов?

— Ну я.

— Майор Батов сказал, что я с вами поеду.

— Ну тогда залезай.

Молодой оказался длинным. Его шапка почти касалась потолка, а ноги в новеньких хромачах даже в сложенном виде едва помещались в ограниченном пространстве кабины. В ЗИЛе сразу стало тесно. Витька не любил сидеть посередине. Уж лучше быть прижатым к холодной дверце. Водила все время переключает передачи, за коленку задевает… Но просить новенького пересесть Витька не решился.

— А вы, товарищ лейтенант, к нам в батальон? — по-простому полез знакомиться Назаров.

— К вам, — ответил новенький.

— А кем служить у нас будете?

— Переводчиком.

— А-а-а-а!

Назаров удовлетворенно замолчал.

— А че, ты по-афгански шпаришь? — в свою очередь поинтересовался Витька.

— Афганского — такого языка нет. Есть пушту и фарси. Я фарси в университете изучал.

— В каком?

— В Ленинградском.

— Так ты из Питера? — Витька чуть не подпрыгнул.

— Да, а вы?

— Да ты чего меня «на вы»! Меня Витей зовут, это ты для Назарова «на вы», а со мной «на ты» сразу давай. Тебя как?

— Миша.

— Ты че, двухгодичник?

— Да не, кадровый я.

— А где в Ленинграде живешь?

— На Петроградской стороне — набережная реки Карповки.

— А я в Дачном, на Трамвайном.

— Да вот…

— А давно из Ленинграда-то сам?

— Неделю назад. Я пять дней в Душанбе назначения ждал, пока к вам не попал.

— А «Беломора» питерского нет?

— Сигареты «Антарктида», еще ленинградские.

— Давай.

Назаров тоже молча руку протянул.

Чиркать водиле спичку входит в обязанности старшего.

— А как вас тапком-то зацепило? — спросил Назаров.

— А я и не заметил даже, мы параллельно ехали — танкисты колонной вдоль скалы, а мы у обрыва. Ну, этот газанул как-то, крутанул… Я и испугаться не успел.

Водовозка 25–54 вдруг отвалила вправо, и Витька увидел военного регулировщика в белой каске, жезлом показывающего направление к большой площадке.

— Заправляться будем, — сказал Назаров радостно, — бензинчиком.

— Значит, тебе, Миша, два года еще служить?

— Нет, Витек… Один, если из Афганистана не отзовут.

— А мне, значит, не год, а шесть месяцев, — сказал Витька и улыбнулся удовлетворенно.

* * *

Нахлынули воспоминания.

Как пелена упала — нахлынули.

Им, вопоминаниям, только дай слабину!

Цугаринов не мог заснуть, все вспоминал. Один день в Афганистане припомнился ему во всех подробностях. Почему именно он, этот день?

* * *

— Штабная рота, штабная рота…

Что штабная рота? Что они так громко орут?

Витька окончательно отчаялся обрести какое-либо подобие сна и опустил ноги на мокрый линолеум. Дневальный Домбилбаев ежечасно поливал пол в офицерских КСО, потому как существовало предубеждение, будто от этого увлажнения в раскаленных вагончиках становилось легче дышать. Это как раз тот редкий случай в СА, когда солдату жилось легче, чем командирам. Солдаты спали в палатках, которые простым поднятием полотняных стен превращались в навесы, и под ними свободно продувал ветерок. А тут, в этом «контейнере советского офицера», сделанном зэками в каком-нибудь СибЛаге номер тра-та-та, днем температура поднималась до шестидесяти пяти. Замполит Веня Воронцов, лысый, как наш Ленин на юбилейном рубле, все пугал:

— Вот зимой полезем к солдатам в палатку отогреваться. Вагончики-то с электрическими печками! А прапор дядя Вася ночью электростанцию гонять не хо-хо из соображений экономии. Вот и мерзли мы под бушлатом без Аньки-Встаньки и без Наташки-Черепашки. А у солдатиков в палатке ПБ — печка и дневальный истопник. Там, даже когда на улице минус тридцать, на верхнем ярусе ребята без одеял посапывали.

Впрочем, до новой зимы еще надо дожить.

А через полтора часа Витьке — на инструктаж к майору Батову. Витька первый раз дежурным по батальону. Ребята смеялись: Витька дежурным — часть без дежурного!

Он натянул брюки и на манер сержантов-дембелей на нош напялил не форменные коричневые полуботинки, а кроссовки… В Военторге, как в ГУМЕ, — весь дефицит! Адидас — Москва! Получите и распишитесь. Вышел Витька на ки-риль-цо… Почесать себе …ицо… Почесал лицо. Комаров здесь нет, потому что нет воды и нет травы. Но дрянь какая-то все же летает и кусается.

— Филонов! Филонов, иди сюда! — крикнул Витька младшему сержанту из штабной команды тех, за кем по солдатской справедливой молве закрепилось позорное звание «писарюги». Филонов — один из двух Витькиных непосредственных подчиненных. Умел на машинке двумя пальцами, перепечатывал протоколы, фуйню-муйню разную. Отчеты и всю прочую мутотень. Будет потом тоже мамке рассказывать, как в горы ходил, как раненого командира из-под огня выносил. Витька читал письмо одного первогодка: «Мама, я служу в Краснознаменной ордена Кутузова части, и мы скоро опять пойдем в наступление…» Е-мое! Какое, к хренам, наступление! Им вообще запрещено про боевые действия писать, а автобат вообще по своей узкой функциональности ни в какие наступления не ходил. Наше дело — перевозки, ремонт… Вот до чего же всем славы хочется! Больше, чем водки.

Филонов подошел вразвалочку.

— Чего?

«Ни хрена себе, „чего“? Это так теперь у нас сержанты младшие цельным лейтенантам отвечают», — подумал Витька про себя, но ничего не сказал.

— Проводи меня до третьего поста.

— Хорошо, только вы, товарищ лейтенант, тоже автомат возьмите.

«Хрен тебе, три километра по такой жаре я и с пестиком в кармане хорош буду», — подумал Витька и снова ничего не сказал.

— Достаточно и твоего «калаша». А дух налетит, так и в два ствола не отобьемся.

Шли по каменной россыпи. Так было ближе. По дороге километров пять получалось. А напрямик — доплелись бы минут за сорок. Филонов положил «калаш» на горбину и обе руки закинул через железо, как Христос на перекладине.

— А правда, что вы в Ленинграде учились?