Доброй ночи, любовь моя - Ингер Фриманссон

Жюстина очнулась. Ее окружал туман. Идти она не могла.

Чего ей ждать от Флоры? Что она теперь сделает?

– Помогите нести ее, девочки. Берите за ноги, а я возьму за плечи.

Когда они снова вцепились в нее, Жюстину стала бить дрожь.

Герд и Берит рассказывали в один голос:

– Мы здесь играли, и вдруг Жюстина поскользнулась, а мы очень испугались, потому что она какая-то странная сделалась, не отвечала, и мы тогда решили, что надо сбегать за Жюстининой мамой, и мы побежали вдвоем на всякий случай, а Эви должна была остаться.

– Тебя я не знаю, – сказала Флора и с любопытством посмотрела на Герд.

– Я приемная, у Эстманов живу.

– Вот как. А где твои собственные родители?

– Они развелись, ни у кого из них на меня сил не хватает.

– Не хватает сил? – Голос Флоры звучал растроганно.

Они внесли ее в дом, опустили на голубой ковер. Они не смотрели на нее, сказали, что им домой пора, их ждут к ужину.

– Бегите! – разрешила Флора.

Когда отец пришел домой вечером, он посадил Жюстину в машину и отвез в больницу. Она лежала на заднем сиденье, а Флора сидела, повернувшись к ней, и держала ее за руку.

– Все резвятся точно телята на лужке, – сказала она. – А ведь выросли уже из таких игр.

Отец молчал, гнал машину как бешеный через мост. Когда они подъехали к больнице, он взял Жюстину на руки и нес всю дорогу.

* * *

Лодыжка была сломана. Ногу закатали в гипс до самого колена. Жюстина чувствовала себя тяжелой и счастливой.

– Шесть недель девочка должна быть в относительном покое.

Отец сказал:

– Я найму ей домашнего учителя. Скоро уже летние каникулы.

Флора:

– Я сама могу с ней заниматься.

Отец:

– Конечно, можешь. Но у меня есть один знакомый молодой человек, который сейчас как раз ничем не занят. Это Марк, сын моего кузена Перси. Деньги ему не помешают, будет приходить каждый день и заниматься по несколько часов.

* * *

Родители Марка были дипломатами. Они много лет провели в Вашингтоне и в Стокгольм вернулись совсем недавно. Куда их направят потом, пока было неясно.

Марк появился уже на следующий день, с букетом желтых тюльпанов.

– Для больной, – сказал он и осторожно вошел в комнату.

Стройный, невысокий, руки у него были холодные и влажные. Глаза карие, как два ореха.

– Чему же ты хочешь научиться, троюродная сестричка? – спросил он голосом взрослого мужчины.

– Троюродная? – Она сидела в кровати прислонясь к стене, онемевшая нога вытянута вперед.

– Ну да, мы с тобой дети кузенов. Твой папа и мой – кузены. А мы, выходит, троюродные.

Слово показалось ей безобразным. Он не обратил на это внимания.

– Спрашиваю еще раз. Чему ты хочешь научиться?

Ее вдруг одолел приступ дерзости.

– Ничему. Я и так все знаю.

– Неужели?

– Нет... я просто пошутила.

Марк извлек из кармана пиджака книгу. Полистал ее, раскрыл. Буквы были мелкие, частые, все сливалось.

– Прочти этот кусок по-английски. А потом я тебя проверю на знание слов.

Жюстина покраснела, молчала, не в силах выдавить ни слова, ни по-шведски, ни по-английски.

Он насмешливо улыбнулся:

– Значит, это правда про школы в Швеции. Дерьмо, а не школы.

– У меня нога болит, – прошептала она.

– Да брось притворяться.

– Правда!

– И где именно болит?

Она указала на гипс. Тогда он приподнял край юбки и обхватил ладонями ее ногу, чуть выше колена.

* * *

Когда он ушел, она повторила его движение, положила руки над коленом. Медленно передвинула ладони выше, туда, к горячей, саднящей припухлости между ног. Боль, пульсируя, взорвалась в голове.