Зеркало времени - Майкл Кокс

Учась в Итонском колледже с 1832 по 1839 год, я имел полную возможность наблюдать характеры мистера Даунта (с ним я позже учился в Кембридже) и его друга, Эдварда Глайвера. Как следствие, я считаю себя вправе заявить, не опасаясь возражений, что суждения «А В.» о последнем не заслуживают доверия.

Должен повторить: в мои намерения не входит опорочить посмертную репутацию мистера Феба Даунта. Посему я оставлю без ответа утверждение «А. В.», что мистер Даунт, по мнению близко знавших его людей, не был способен на низкие или жестокие поступки, — разве только вспомню слова святого апостола Павла о том, что мы «все лишены славы Божией»,[5]и от себя добавлю, что иные из нас лишены оной в большей степени, чем другие. Позвольте мне ограничиться сухими фактами.

Отдельные высказывания «А. В.» наводят на мысль, что в Итоне у мистера Даунта был широкий круг друзей и мистер Глайвер являлся лишь одним из них. Дело обстояло иначе. В действительности будущий поэт не выказывал особого желания сойтись с соучениками. Я не припомню, чтобы до шестого класса он вообще водился с кем-нибудь, помимо мистера Глайвера, за кем неотступно следовал тенью. «А. В.» не упоминает об этом примечательном факте — тем более примечательном, что мистер Глайвер имел почти избыточное количество друзей как среди колледжеров, так и среди оппиданов, и не испытывал никакой необходимости ограничиваться обществом мистера Даунта, хотя часто делал это в ущерб собственным интересам.

Мистер Глайвер, в отличие от мистера Даунта, пользовался всеобщими восхищением и любовью — и вполне заслуженно. Он был личностью незаурядной во всех отношениях; внешне привлекательный, веселый и общительный, одаренный острым восприимчивым умом. Эти качества в сочетании с физической удалью, которую он часто демонстрировал на реке, на крикетном поле (после своих блестящих подач в игре с Хэрроу в 36-м он стал настоящим героем в наших глазах) и в ежегодных матчах по пристенному футболу, сделали мистера Глайвера одним из самых популярных учеников в школе. Таким образом, в статье «А. В.» содержится еще одна существенная ошибка — тем более странная, что мистер Даунт сам подробно описывал своего друга в «Воспоминаниях об Итоне», опубликованных в «Субботнем обозрении» в октябре 1848-го. Конечно, человек может меняться в лучшую или худшую сторону, но к пятнадцати-шестнадцати годам у него, как правило, уже складывается характер, позволяющий с большой долей уверенности предположить, что он будет представлять собой в зрелом возрасте. По моему твердому убеждению, в случае Эдварда Глайвера это особенно верно.

Я не собираюсь оправдывать мистера Глайвера — хладнокровное убийство нельзя оправдать, невзирая на любые смягчающие обстоятельства. Я пишу как человек, некогда знавший его и сохранивший о нем добрые воспоминания. Ему нет прощения за гнусное деяние, и всем благомыслящим гражданам остается лишь горько сожалеть, что он избежал наказания по всей строгости закона. Осмелюсь утверждать, однако, что зверское преступление не было следствием некоего врожденного душевного недуга — мистер Глайвер, насколько мне известно, никогда не обнаруживал никаких признаков психического расстройства, что бы там ни говорил «А. В.».

Я не знаю наверное, обычная зависть к благополучию мистера Даунта, назначенного наследником лорда Тансора, или слепая ревность по отношению к леди (ныне титулованной), обручившейся с мистером Даунтом, в сочетании с давним враждебным чувством послужили для мистера Глайвера достаточной причиной, чтобы совершить убийство. Такое объяснение представляется вполне правдоподобным (хотя и неполным) всем людям, знавшим Эдварда Глайвера лучше, чем знал «А. В.».

Воздержавшись от дальнейших рассуждений, добавлю напоследок лишь одно. Все попытки изобразить мистера Глайвера в черных красках только унижают память мистера Даунта, который на протяжении нескольких лет, особенно важных для формирования личности, считал этого джентльмена — а он был истинным джентльменом — ближайшим своим другом.

Как справедливо заметил «А. В.», обстоятельства, приведшие к смерти Ф. Рейнсфорда Даунта, по сей день остаются загадкой. Я искренне и глубоко сожалею о насильственной смерти мистера Даунта и разделяю надежду «А. В.», что убийца — если он жив поныне — еще предстанет перед земным судом или — если он умер — уже ответил за содеянное перед Судом Небесным, коего не избежит никто из нас. Тем не менее доподлинно известных фактов в этом деле мало, а неподтвержденных гипотез много — и «А. В.» добавил к ним еще несколько своих собственных. Остается уповать на то, что Время однажды раскроет нам всю правду, сейчас погребенную под грудой безосновательных предположений и предвзятых суждений.

Засим, сэр, остаюсь искренне Ваш

Дж. Т. Хизерингтон.

Представлялось очевидным, что мадам хотела, чтобы я судила о статье «А. В.» в свете критического отзыва на нее мистера Хизерингтона. Однако по беспристрастном прочтении обеих публикаций я невольно задалась вопросом, какой же из двух взаимоисключающих точек зрения верить. Хотя мистер Вайс вызывал у меня интуитивное недоверие, у меня не было оснований считать, что в своем панегирике мистеру Даунту (в авторстве статьи я почти не сомневалась) он неверно охарактеризовал поэта или его убийцу. С другой стороны, я не знала, насколько можно доверять противоположному мнению мистера Хизерингтона об обоих.

Более важным, впрочем, казался вопрос, какое отношение убийца Эдвард Глайвер имеет ко мне или к Великому Предприятию и почему мадам пожелала, чтобы я составила о нем более благоприятное мнение, нежели выраженное в мемориальной статье мистера Вайса. Ответа на него я не получила.

Я уже устала ломать свою бедную голову над многочисленными загадками и сердилась на мадам, подкинувшую мне еще несколько. А потому, сделав запись в Дневнике, я в совершенном смятении мыслей улеглась спать, ибо мне надлежало явиться к миледи с утра пораньше.

Конец первого акта

Акт второй
НАЧАЛО СОБЫТИЙ

Тогда я понял, что в ад можно попасть, даже будучи уже у Врат Небесных.

Джон Беньян. Путь паломника (1678)

8
ПОХОРОНЫ ПРОФЕССОРА СЛЕЙКА

I
Дорога в Барнак

Сегодня среда, 13 сентября. Экипажи для поездки в Барнак, на похороны профессора Слейка, было велено подать к десяти утра.

Спустя минуту-две после назначенного часа я следом за миледи спустилась в Парадный двор, где нас уже ждали мистер Персей Дюпор, его брат и остальные.

На рассвете было пасмурно и прохладно, но сейчас облака понемногу рассеивались, и во влажном воздухе витал восхитительный лесной запах, мгновенно вызвавший у меня воспоминания о наших с мадам прогулках в Булонском лесу туманными сентябрьскими утрами.