Судьба Томаса, или Наперегонки со смертью - Дин Кунц

— Я хотел бы, чтобы ты была моей сестрой.

Клянусь, я слышал ее улыбку, когда она ответила:

— Это так мило с твоей стороны, странный ты мой, и я знаю, что ты не хотел унизить меня.

— Унизить тебя? И что это значит?

— Только то, что значит, как ты со временем поймешь.

Тишину, воцарившуюся после громового раската, заполнили более близкие звуки: шуршание в воздуховоде, за вентиляционной решеткой в дальней стене примерочной, под самым потолком. Что-то постукивало, потрескивало, поскрипывало.

— А теперь скажи мне, события этого дня нагнали на тебя страху? — спросила Аннамария.

— Пока я был там, да. Но теперь все хорошо.

— Признавай свой страх, странный ты мой. Бесстрашие для безумцев и наглецов. Ты к ним не относишься. Тем, кто вверяют тебе свои жизни, ты хорошо послужишь только в том случае, если будешь бояться чего следует бояться. Ты уникальная душа, дитя милосердия, но ты все равно можешь подвести себя и других.

Я подумал о торговом центре «Зеленая луна» в Пико Мундо девятнадцатью месяцами ранее, когда многие спаслись, но некоторые погибли, в том числе и та, кого я любил больше, чем себя, больше жизни.

Я сел на скамью, на которой раньше дожидалась меня аккуратно сложенная чистая одежда.

— По правде говоря, мэм, давно уже я не испытывал такого страха. И я боюсь бояться.

— Боишься бояться, но почему? — спросила она, хотя мне казалось, что она знает меня лучше, чем я сам, и могла бы не задавать этот вопрос.

— Мне бы не помешала добавка отваги. Или, как сейчас модно говорить, силы духа. Я могу выдерживать боль и уходить от преследования, но мне нельзя терять надежду. Отвага и юмор: смех в темноте — моя надежнейшая защита. Обычно я сдерживаю страх шуткой, но это срабатывает лишь на какое-то время. Истинная храбрость, которая у меня есть, ограничена и идет от отчаяния, выплескивается на короткое время, и ее обычно хватает в кризисный момент. Если же кризис растягивается во времени, а я подозреваю, что сейчас тот самый случай, если страх будет длиться и длиться, тогда вся храбрость точно выйдет из меня до того, как станет необходимой позарез.

Аннамария молчала очень долго, и я подумал, что смутил ее своим признанием, но, когда заговорила, выяснилось, что все не так.

— Молодой человек, очень мало людей понимают себя так, как понимаешь себя ты, до такой глубины. Но твоя величайшая сила в другом: есть такое, чего ты в себе не видишь.

— И что же это?

— Это неведение, которое составляет самую суть просвещенности, и я не собираюсь открывать тебе глаза, ибо это неведение делает тебя прекрасным.

Вероятно, я не смутил ее, но слово «прекрасным» смутило меня, потому что не имело никакого отношения к физиономии, которую я видел в зеркалах. Еще загадка! — вырвалось у меня.

— Если ты хочешь так думать.

Более мощный раскат грома сотряс день. Словно сложенное из камня небо разлетелось вдребезги. От эха что-то металлическое задребезжало в воздуховоде за вентиляционной решеткой.

— Что пугает меня, так это отличия случившегося сегодня, это время, эта ситуация…

— Да, — ответила Аннамария, словно знала о моем сегодняшнем происшествии.

— Эти призраки, которые ищут меня, они по большей части не злобные, просто заблудшие. Зло, с которым я сталкиваюсь, по большей части то самое, о котором пишут в газетах, в нем нет ничего необычного. Давний друг по старшей школе, оказавшийся убийцей детей, продажные копы, террористы, завладевшие атомными бомбами… Но сегодня я видел совсем другое. Более сильное. Темное. Более ужасающее.

— Любой, кто изучает истинную и скрытую от глаз природу мира, приходит в ужас, Одди, но за ужасом есть безопасная гавань.

— Именно это я изучал сегодня: истинную и скрытую природу мира?

— Тим обещает оставить тебе две булочки. Они очень вкусные, если дозволено так говорить о своей выпечке. Послушай, в силу того, кто ты есть, со временем ты, образно говоря, снимешь все слои лука, этого не избежать, и увидишь правду всего.

— Я бы предпочел просто порубить лук, обжарить в оливковом масле и положить на чизбургер. Иногда мне снится, что я обычный повар блюд быстро приготовления, получающий жалованье каждую пятницу, у меня много хороших книг для чтения и все мои друзья живут в Пико Мундо.

— Но это только сон, — сказала Аннамария. — Вся твоя жизнь — метафорическое путешествие. А после ухода из Пико Мундо… оно стало настоящим путешествием, и тебе нельзя повернуть назад.

Я смотрел на вентиляционную решетку и думал о квартете крыс, строем покинувших гнездо на финиковой пальме, но ни острый нос с усиками, ни блестящие глазки за решеткой не появились.

— У каждого путешествия есть цель, — продолжила она, — известная или нет. Если это путешествие открытий, как у тебя, ближе к концу скорость движения увеличивается, а открытия множатся.

— Я приближаюсь к концу пути?

— Я могу предположить, что за спиной у тебя гораздо больше, чем предстоит пройти, однако твое путешествие еще далеко не закончено. Но я не гадалка, странный ты мой.

— Ты что-то, — ответил я.

— Бойся пропорционально угрозе, — посоветовала мне Аннамария, — и, если ты веришь в себя, мы увидимся снова…

— …когда ветер взобьет воду белым и черным, — закончил я, процитировав ее слова, произнесенные утром. — Что бы это ни значило.

— Это значит только то, что значит, Одди. Помни, булочки тебя ждут.

Она разорвала связь, и я выключил одноразовый мобильник.

Когда поднялся со скамьи и посмотрел на вентиляционную решетку, в воздуховоде все затихло.

Я засунул пистолет в глубокий карман дождевика, открыл дверь примерочной, готовый — но не горя желанием — узнать истинную и скрытую от глаз природу этого мира. Сначала, правда, заглянул в мужской туалет комиссионного магазина. Как бы ни звали новые открытия, путешественнику приходилось выделять время, чтобы справить малую — а то и большую — нужду.