Обвинение в убийстве - Грегг Гервиц

– К тому же это лучше, чем хныкать и строить памятники, – добавил Митчелл.

Дюмон повернулся к Тиму; в его глазах не было и следа прежней иронии:

– Близнецы и Аист будут вашей оперативной группой. Они обеспечат вам поддержку. Используйте их, как считаете нужным, или не используйте вообще.

Теперь Тим понял, откуда появилась враждебность, которую он заметил в близнецах с самого начала.

– Почему я должен ими руководить?

– Нам недостает оперативных навыков, которые есть у человека с вашим уникальным сочетанием профессионализма и боевого опыта. Мы не настолько искусны в… э-э… приведении казней в исполнение.

Рейнер сказал:

– Нам нужен главный исполнитель, чрезвычайно уравновешенный и хладнокровный. Нужно все умело организовать, чтобы не возникало перестрелок с правоохранительными органами.

Дюмон налил себе еще один стакан.

– Я уверен, вы понимаете, что есть куча причин, по которым все может пойти наперекосяк. И, если это случится, нам нужен человек, который в случае неприятностей не потеряет голову и не будет сразу хвататься за пистолет. Аист отнюдь не тактик…

Аист улыбнулся улыбкой плоской и широкой, как кусок арбуза.

– …А Роб и Митч хорошие полицейские – такие же, каким был я, когда энергия била из меня ключом. – В улыбке Дюмона ощущалась какая-то грусть, за ней явно что-то скрывалось – возможно, носовой платок со следами крови. Он уважительно кивнул Тиму:

– Но нас не учили убивать, и мы не ОМОН, сохраняющий спокойствие под огнем.

– А что вы будете делать, если кто-то нарушит все правила? Ведь у вас нет никакого контролирующего органа.

Рейнер поднял руку в успокаивающем жесте:

– Это одна из наших основных забот. Чтобы этого не произошло, у нас практикуется политика нетерпимости.

– Само собой разумеется, наш договор существует исключительно в устной форме, – кивнула Аненберг, – поскольку мы не хотим оставлять никаких изобличающих нас документов. И этот договор включает в себя пункт о самороспуске.

– Пункт о самороспуске?

– Говоря юридическим языком, пункт о самороспуске устанавливает заранее оговоренные и четко сформулированные действия на тот случай, если договор будет нарушен. Он вступает в силу в тот самый момент, когда один из членов Комитета нарушит любое из наших правил.

– И каковы эти заранее оговоренные действия?

– Пункт о самороспуске требует, чтобы Комитет был немедленно распущен. Оставшаяся документация – хотя мы и приложим все усилия, чтобы свести ее к минимуму, – будет уничтожена. Никакой иной деятельности, кроме сокрытия вылезших концов, Комитет больше вести не будет, – лицо Рейнера стало суровым. – Это и есть нулевая терпимость.

– А если кто-то захочет уйти?

– Пусть себе идет с Богом. Мы полагаем, что все происходящее останется между нами, так как одинаково изобличает любого из нас.

Аненберг добавила:

– Комитет отправится в короткий отпуск, пока мы не найдем подходящей замены.

Тим откинулся назад в кресле так, чтобы чувствовать, как пистолет прижимается к его спине.

– А если я не захочу вступать в Комитет?

– Мы будем надеяться, что как человек, потерявший дочь, вы поймете нас и позволите нам заниматься своим делом, – сказал Рейнер. – Если вы решите обратиться к властям, то имейте в виду, что никаких улик вы здесь не найдете. Мы будем все отрицать. А сказать, что слово каждого из нас имеет определенный вес в юридических кругах, – значит не сказать ничего.

Все вдруг посмотрели на Тима. Тиканье старинных часов подчеркивало воцарившееся молчание. Аненберг подошла к письменному столу, повернула ключ и достала из среднего ящика коробку темного вишневого дерева. Наклонив ее, она открыла крышку, под которой оказался блестящий 357-й армейский «Смит-энд-Вессон», утопленный в мягкой обивке. Она закрыла коробку и поставила ее на стол.

Рейнер понизил голос; казалось, он обращается только к Тиму:

– Когда люди переживают такое… предательство, как то, которое устроили вам в суде, они справляются с этим предательством по-разному. Кто-то начинает злиться, кто-то впадает в депрессию, некоторые приходят к Богу. – Одна из его бровей приподнялась, почти исчезнув под линией волос. – Что сделаете вы, мистер Рэкли?

Тим решил, что на сегодня он уже получил свою порцию вопросов, поэтому посмотрел на Дюмона:

– Как вы относитесь к тому, чтобы отойти на второй план? В оперативном смысле?

Беспокойство Дюмона и Роберта дало ему понять, что эту тему не раз обсуждали.

Аист пожал плечами и поправил очки:

– Никаких проблем.

– Они будут работать, – сказал Дюмон.

– Я спрашиваю не об этом.

– Они понимают, что группе необходим высококлассный оперативник, и мирятся с этим. – Голос Дюмона стал резким, и Тим на мгновение увидел перед собой жесткого бостонского полицейского.

Он взглянул сначала на Митчелла, потом на Роберта:

– Это правда?

Митчелл смотрел в сторону, изучая стену. Роберт улыбнулся, сверкнув роскошными зубами, но его голос прозвучал неискренне, будто резанул скальпелем:

– Вы босс.

Тим повернулся обратно к Дюмону:

– Позвоните мне, когда они будут согласны.

Дюмон подошел к нему, шаркая подошвами по ковру.

– Мы хотели бы получить ответ сейчас.

– Мы должны получить ответ сейчас, – сказал Роберт. – Нечего тут думать.

– Это не членство в тренажерном клубе, – отрезал Тим.

– Наше предложение аннулируется, как только вы выйдете за эту дверь, – сказал Рейнер.

– Так я переговоры не веду.

Митчелл процедил:

– Таковы наши условия.

– Хорошо.

Рейнер догнал Тима на улице, возле ворот:

– Мистер Рэкли, мистер Рэкли!

Лицо Рейнера покраснело, изо рта шел пар, а рубашка выбилась из под брюк. За пределами своего царства, он выглядел не таким самодовольным.

– Приношу свои извинения. Я иногда бываю… немного жестким. Мы просто очень хотим начать работу. Вы наш самый лучший вариант. Наш единственный вариант. Если вы не согласитесь вступить в Комитет, нам придется снова начинать поиски, а это долгий процесс. Подумайте еще, если вам нужно для этого время.

– Именно это я и собираюсь сделать.

Тим выехал на улицу и взглянул в зеркало заднего вида: Рейнер все еще стоял перед домом, глядя ему вслед.