Брат Томас - Дин Кунц

— Ох, извините, сестра.

Когда я снял куртку, Клер-Мари повесила ее на вешалку, а ботинки, как только я стащил их с ног, взяла, чтобы поставить на резиновый коврик под вешалкой. Я же поднял подол свитера и, используя его вместо полотенца, принялся вытирать мокрое лицо и волосы.

Услышал, как открылась дверь и заревел ветер.

В панике опустил свитер, увидел сестру Клер-Мари, которая напоминала уже не кролика, а парус корабля в арктических широтах. Она энергично била одним ботинком о другой, освобождая их от налипшего снега.

Возлюбить буран, бушующий снаружи, было трудно. Да и он, похоже, не испытывал к нам, и не только к нам, теплых чувств. Ему определенно хотелось сровнять с землей и аббатство, и школу, и лес, похоронить в снегу цивилизацию, человечество, живую природу.

К тому времени, когда я подскочил к ней, еще не успев предупредить об опасности, сестра Клер-Мари отступила с порога.

Следом за ней в школу не вошел ни демон, ни заезжий коммивояжер. Я захлопнул дверь и вновь запер на замок.

Она уже ставила мои ботинки на резиновый коврик, когда я сказал:

— Подождите, пока я возьму тряпку, не открывайте дверь. Я возьму тряпку и вытру лужу.

Голос у меня дрожал, словно однажды половая тряпка нанесла мне серьезную, если не физическую, то моральную травму и мне приходилось собирать волю в кулак, чтобы вновь взяться за нее.

Но монахиня словно и не заметила дрожи в моем голосе. Ослепительно мне улыбнулась.

— Ничего такого ты делать не будешь. Ты здесь гость. Перекладывая на тебя свою работу, я согрешу перед лицом Господа.

Я указал на тающий на полу снег:

— Но это я тут напачкал.

— Ты не напачкал, дитя!

— Но это же снег, грязь, вода.

— Это погода! Это моя работа. А кроме того, мать-настоятельница хочет тебя видеть. Она позвонила в аббатство, ей сказали, что видели тебя во дворе, возможно, ты пошел к нам, и вот ты здесь. Она в своем кабинете.

Я наблюдал, как сестра достает половую тряпку из чулана, расположенного рядом с входной дверью.

Обернувшись и увидев, что я еще здесь, Клер-Мари воскликнула:

— Иди же скорей, нельзя заставлять мать-настоятельницу ждать!

— Не открывайте дверь, чтобы выжать тряпку на крыльце, хорошо, сестра?

— Выжимать тут нечего. Всего лишь маленькая лужица погоды забрела в дом.

— И не открывайте дверь, чтобы полюбоваться бураном, хорошо, сестра? — гнул я свое.

— Это фантастичный день, не так ли?

— Фантастичный, — согласился я безо всякого энтузиазма.

— Если я закончу свою работу до None и молитв по четкам, тогда я, возможно, полюбуюсь погодой.

(None — послеполуденная молитва, монахини (и монахи) собирались на нее в двадцать минут пятого, то есть еще через шесть с половиной часов.)

— Хорошо. None — самое время полюбоваться бураном. Гораздо более удобное, чем сейчас.

— Я, пожалуй, налью себе чашку горячего шоколада, сяду у окна и полюбуюсь великолепием бурана из уютного уголка кухни.

— Только не садитесь слишком близко к окну.

Ее розовый лоб нахмурился.

— Почему, дитя?

— Сквозняки. Незачем вам сидеть на сквозняке.

— От хорошего сквозняка нет никакого вреда, — заверила она меня. — Некоторые холодные, другие — теплые, но это всего лишь движущийся воздух, циркуляция которого очень полезна для дыхания.

Я ушел, оставив ее вытирать маленькую лужицу погоды.

Если бы что-то ужасное проникло в приемную сквозь трещину в стекле, сестра Клер-Мари, вооруженная половой тряпкой, наверняка знала бы, как справиться с самым жутким из чудовищ.