Сошедший с рельсов - Джеймс Сигел

– Привет, Чарлз.

Была среда, пятнадцать минут одиннадцатого вечера. Я сидел дома в кабинете и сторожил телефон. И страшно нервничал, когда он звонил. Я брал трубку и ждал, кто скажет «алло». Самый быстродействующий автоответчик в мире: первый сигнал – и трубка у меня в руках. Я знал: он позвонит – и не хотел, чтобы на него нарвалась Диана.

– Зачем ты стоял у моего дома?

– А это разве был я?

– Я спрашиваю: что ты здесь делал?

– Должно быть, прогуливался.

– Что ты хочешь? Что?

– А ты что хочешь?

Я слегка опешил:

– Ты хочешь знать, чего я хочу?

– Именно. Давай выкладывай.

Я хотел, во-первых, чтобы Васкес прекратил шляться к моему дому и, во-вторых, чтобы он больше не звонил мне домой. Этого было бы вполне достаточно.

– Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, – ответил я.

– Договорились.

– Я не очень понял, что ты имеешь в виду.

– Не знаешь, что значит «договорились»? Ты сказал, ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое. Я ответил: «Договорились».

– Отлично. – Глупо, но в моем голосе прозвучала надежда, хотя я понимал, понимал…

– Только дай мне еще денег.

Вот оно – еще денег.

– Я тебе дал денег. И предупредил, что это все.

– Это было тогда. А мы говорим теперь.

– Нет.

В кассе ничего не было, казна опустела. Однажды я забрался в фонд Анны, но больше этого не повторится.

– Ты совсем дурак?

Возможно.

– У меня больше нет для тебя денег.

– Послушай, Чарлз. Мы оба знаем, что деньги у тебя есть. И ты мне их дашь, поскольку мы оба знаем, что случится, если ты заартачишься.

Что касается меня, я не знал. Только мог догадываться.

Я спросил его, сколько он хочет, хотя мне было наплевать на то, сколь далеко простирается его жадность.

– Сто кусков, – ответил Васкес.

Мне не следовало удивляться, но я все-таки удивился.

Вот это инфляция! В мгновение ока то, за что я недавно отдал десять тысяч, подорожало на порядок. Но кто сумеет определить цену жизни? Или цену трех жизней? Какой нынче прейскурант на жену и дочь? Такса за то, чтобы смотреть своим близким в глаза и не замечать в них ответного презрения? Может быть, сто тысяч еще дешево? Не исключено, что мне предлагают хорошую сделку.

– Я жду, – поторопил меня Васкес.

«Жди хоть до скончания века, – подумал я. – Мне не по силам такая сделка».

И кроме того, это вовсе не конец. Разве не таков смысл шантажа? Разве шантажом, как и Вселенной, не управляют непреложные законы? Разве шантаж в отличие от Вселенной конечен? Сколько бы Васкес не утверждал, что на этом все прекратится, он лжет. Он остановится только тогда, когда остановлю его я. В этом простая истина, не понять ее способен только идиот. А я не идиот, всего лишь дурак. Другое дело, что я не имел представления, как отвязаться от Васкеса. Ответить «нет» и надеяться на лучшее?

– У меня нет таких денег, – сказал я и положил трубку на рычаг.

* * *

Когда на следующее утро Уинстон принес почту ко мне в кабинет, я лежал, навалившись грудью на стол.

– Ты умер или притворяешься? – спросил он.

– Не знаю. Такое ощущение, что умер.

– Тогда разреши, я заберу твой компьютер.

Я поднял глаза, и Уинстон замахал руками:

– Шучу-шучу.

Уинстон держался как ни в чем не бывало. Никакого обхаживания, никакого лизоблюдства, подхалимничанья, притворного унижения. Если он меня и побаивался, то умело скрывал свой страх. В то же время разговоры насчет пропажи компьютеров поутихли. Не исключено, что Уинстон в самом деле образумился.

– Нет, серьезно, что случилось? – встревожился он.