Близнецы-соперники - Роберт Ладлэм

— Первыми нам сообщили об этом партизаны. От них ненамного отстали греки. Греческое посольство в Риме пристально интересовалось семейством Фонтини-Кристи, но, разумеется, никто не сообщал причин этого интереса. Афинский источник связался с послом, а он, в свою очередь, связался с нами.

— И теперь вы намекаете, — заметил ледяным тоном Бревурт, — что все это было сделано зря.

— Я не намекаю. Я утверждаю. Между указанными вами датами мой отец был в отъезде — как он сказал мне, в Цюрихе. Признаюсь, поначалу я не придал этому факту особого значения, но через несколько дней возникла настоятельная необходимость попросить его срочно вернуться в Милан. Я обзвонил все отели в Цюрихе. Его не было нигде. Отец так и не сказал мне, куда он ездил. Это правда, джентльмены.

Оба офицера смотрели на посла. Бревурт медленно откинулся в кресле — по всему было видно, что он подавлен, он глядел в стол и молчал. Наконец он произнес:

— Что же, вы остались живы, синьор Фонтини-Кристи. Ради всех нас надеюсь, что цена была не слишком высока.

— На это я ничего не могу ответить. Почему это соглашение было заключено с моим отцом?

— А на это не могу ответить я, — сказал Бревурт, не поднимая глаз. — По-видимому, кто-то где-то решил, что он достаточно влиятелен и имеет достаточно надежные связи, чтобы осуществить эту миссию. Оба предположения оказались верными. Возможно, мы никогда не узнаем...

— А что вез этот поезд из Салоник? Что было в ларце, из-за которого вы предприняли столь титанические усилия?

Энтони Бревурт поднял взгляд на Витторио и солгал:

— Я не знаю.

— Это нелепо.

— Не сомневаюсь, что так оно со стороны и кажется. Я знаю лишь... что это груз чрезвычайной важности. Подобные вещи не имеют цены. Лишь абстрактную ценность.

— И, исходя из этих соображений, вы принимали решения и убеждали высокопоставленных правительственных чиновников осуществлять их? Вам удалось убедить даже правительство?

— Да, сэр. Я бы снова это сделал. И это все, что я могу сказать. — Бревурт встал из-за стола. — Не вижу более смысла продолжать нашу беседу. Возможно, с вами еще свяжутся. До свидания, синьор Фонтини-Кристи.

Поведение посла удивило обоих офицеров, но они промолчали. Витторио встал, поклонился и молча пошел к двери. Он обернулся и взглянул на Бревурта: его глаза были бесстрастны.

Выйдя в коридор, Фонтини-Кристи удивился, увидев там капитана Нейланда, стоящего по стойке смирно между двумя матросами. В разведуправлении номер пять, управлении контрразведки, не любили рисковать. Дверь конференц-зала тщательно охранялась.

Нейланд удивленно обернулся к нему. Он явно предполагал, что встреча затянется.

— Вас отпустили, как я вижу, — сказал он.

— Я не думал, что задержан, — ответил Фонтини-Кристи.

— Это просто так, фигура речи.

— Никогда раньше не замечал, насколько она неприятна. Вы проводите меня вниз?

— Да, я должен подписать ваш пропуск.

Они подошли к окошку бюро пропусков Адмиралтейства. Нейланд взглянул на свои часы и сообщил дежурному фамилию Витторио. Фонтини-Кристи попросили отметить в книге время выхода из здания. Затем Нейланд весьма официально отсалютовал ему. Витторио — столь же чинно — кивнул в ответ и направился по мраморным плитам вестибюля к выходу.

Он спускался по ступенькам, когда у него в голове вспыхнули слова. Они явились из клубящегося тумана белого света и стаккато автоматных очередей.

«Шамполюк!!! Цюрих — это Шамполюк... Цюрих — это река!»

И все. Только крики, и белый свет, и тела, распростертые на земле.

Он остановился, не видя ничего, кроме сохранившихся в памяти страшных картин.

«Цюрих — это река! Шамполюк!»

Витторио очнулся. Он неподвижно стоял на ступеньках, тяжело дыша, осознавая, что люди с удивлением смотрят на него. Он подумал, не стоит ли ему вернуться в здание Адмиралтейства к резной двери, за которой находится конференц-зал Пятого управления разведки.

Он спокойно принял решение. «Возможно, с вами еще свяжутся». Что ж, пусть связываются. Он ничего не скажет Бревурту, этому любителю неопределенности, который солгал ему в лицо.

— Осмелюсь предположить, сэр Энтони, — сказал вице-адмирал Хэкет, — что мы смогли бы добиться куда большего...

— Согласен, — прервал его бригадный генерал Тиг, не скрывая раздражения. — У нас с адмиралом есть расхождения, но не в этом, сэр. Мы лишь едва задели поверхность. Предприняли колоссальные усилия и не получили ничего взамен. Мы заслужили большего...

— Не было смысла, — устало сказал Бревурт. Он подошел к окну, отдернул портьеру и посмотрел во двор. — По глазам было видно, Фонтини-Кристи сказал правду. Его поразило то, что он здесь услышал. Он ничего не знает.

Хэкет откашлялся — это была прелюдия.

— Мне не показалось, что он встревожился. Я бы сказал, что он все принял довольно спокойно. Дипломат, глядя в окно, тихо произнес:

— Если бы он встревожился, я продержал бы его в этом кресле неделю. Но он отреагировал именно так, как человек подобного склада и должен был воспринять тревожное сообщение. Потрясение было слишком глубоко, чтобы разыгрывать спектакль.

— Принимая во внимание ваше суждение, — сказал Тиг холодно, — я тем не менее не отказываюсь от своего. Он, возможно, не отдает себе отчета в том, что ему известно. Второстепенная информация часто ведет к первоисточнику. В нашем деле так происходит почти всегда. Поэтому я не согласен с вами, сэр Энтони.

— Я учту ваше возражение. Вы вольны продолжить контакты, я ясно дал это понять. Но вы узнаете не больше, чем сегодня.

— Почему вы так в этом уверены? — спросил сотрудник разведки. Теперь его раздражение сменилось настоящим гневом.

Бревурт отвернулся от окна. В его глазах застыло страдальчески-задумчивое выражение.

— Потому что я встречался с Савароне Фонтини-Кристи. Восемь лет назад в Афинах, Он приехал как нейтральный эмиссар — так, пожалуй, можно это назвать — из Рима. Он был единственный, кто внушал грекам доверие. Обстоятельства той миссии сейчас уже не существенны и не представляют интереса, чего не скажешь о методах дипломатии Савароне. Это был человек в высшей степени осмотрительный и осторожный. Он мог свернуть горы в экономике, мог вести переговоры по труднейшим международным соглашениям, ибо все знали, что данное им слово надежнее любых письменных гарантий. Как ни странно, именно по этой причине его боялись: берегись человека кристальной честности. Мы могли надеяться только на одно: что он призовет на помощь сына. Если в этом будет нужда.

Тиг выслушал слова дипломата, потом подался вперед, положив руки на стол.

— Что же было в этом поезде из Салоник? В этом чертовом ларце?